The Elder Scrolls: Яблочная Сюита для Костяного Барабана

Пролог

Небо над Нью-Шеотом казалось треснувшим зеркалом — радужные осколки облаков кружились в медленном танце под взглядом двух лун, подобно мыслям безумца, разлетающимся от порыва ветра идей. Воздух пах грозой и мокрой шерстью, хотя дождя не было уже много дней. Капли росы на листьях деревьев отражали звёздный свет тысячами крошечных глаз, наблюдающих за миром с немым любопытством.

Шеогорат лежал на крыше своего дворца, построенного из застывших криков и несбывшихся обещаний. Его разноцветные глаза — один золотой, как осеннее солнце, другой фиолетовый, как сумерки на краю мира — следили за полётом странных птиц, чьи крылья меняли форму при каждом взмахе, словно живые чернильные кляксы на пергаменте реальности.

— Скучно, — пробормотал Принц Безумия, и облака над ним сложились в узор, напоминающий хохочущее лицо с бегающими багровыми глазами. — До тошноты предсказуемо. Даже безумие становится рутиной, если ты в нём погряз навечно.

Хаскилл, вечно мрачный камергер владыки, возник из тени, словно её часть внезапно отделилась и обрела форму. Его строгий сюртук был темнее ночи, а лицо напоминало маску, застывшую между раздражением и покорностью судьбе.

— Ваше Безумнейшество призывало меня? — спросил он голосом, который мог бы принадлежать надгробию, если бы надгробия умели говорить и были недовольны этим фактом.

— Хаскилл! — оживился Шеогорат, перекатываясь на живот и подпирая подбородок руками. Его борода при этом закрутилась в две спирали, как рога горного козла. — Как думаешь, что будет, если попытаться свести с ума то, что уже безумно?

Хаскилл на мгновение задумался, что для него было так же естественно, как для других — дышать. Морщины на его лбу сложились в узор, напоминающий лабиринт.

— Полагаю, результат будет непредсказуем, мой господин. Возможно, удвоенное безумие. Или, напротив, здравомыслие, как при умножении двух отрицательных чисел.

Глаза Шеогората загорелись, как маяки в ночи, сигнализирующие кораблям о скалах безумия впереди.

— Вот! Вот оно! — воскликнул он, вскакивая на ноги с такой энергией, что пыль вокруг взлетела и закружилась в форме маленьких танцующих человечков. — Эксперимент! Найти существ, которые уже балансируют на грани, и дать им хороший пинок!

— И где же вы намерены искать таких существ? — спросил Хаскилл с усталостью человека, который уже тысячу лет знает, что ответ ему не понравится.

Шеогорат расплылся в улыбке, от которой у обычных смертных начинались кошмары, а цветы поворачивали бутоны в противоположную от солнца сторону.

— Зверорасы, мой унылый друг! Эти создания живут на грани разума и инстинкта, они — идеальные объекты для моего эксперимента!

— Как пожелаете, — вздохнул Хаскилл, и в его вздохе слышался шорох осенних листьев, опадающих с деревьев надежды. — Прикажете подготовить экипаж из кошмаров или вы предпочтёте путешествовать через сны безумцев?

— Ни то, ни другое! — Шеогорат щёлкнул пальцами, и воздух вокруг него начал скручиваться спиралью, как вода, утекающая в водосток реальности. — Я отправлюсь как истинный исследователь — без предупреждения и со всем необходимым хаосом!

И с этими словами Принц Безумия исчез в вихре разноцветных бабочек, оставив после себя запах гроз и сыра, который почему-то казался Хаскиллу ароматом грядущих неприятностей, подобно тому, как запах влажной земли предвещает ливень.

Гоблины

Пещеры Зубчатых Гор были темны и полны тайн, как первозданный океан, из которого когда-то вышла жизнь. В воздухе стоял смрад сырости, грибной гнили и немытых тел. Капли воды срывались со сводов с методичностью метронома, отсчитывая время, которое здесь текло иначе, чем снаружи, словно неохотно. Тени здесь, казалось, двигались сами по себе, когда на них никто не смотрел.

Гоблинское племя Кривого Клыка обжило эти пещеры много поколений назад, создав в каменном лабиринте свой маленький мирок, где правила логики были не более чем далёким воспоминанием. Их шаман, Мозгоед, сидел у центрального костра, перебирая кости и камни, которые, по его убеждению, могли предсказывать будущее, если их достаточно долго облизывать и говорить с ними шёпотом в темноте.

Свет костра плясал на его зелёной морщинистой коже, создавая впечатление, что сам шаман был частью причудливого танца теней. Красные глаза, глубоко посаженные под массивными надбровными дугами, внимательно изучали узор из костей, разложенных на земле.

— Камни говорить о госте, — прошипел он, и его длинные, заострённые уши дёрнулись, как у встревоженного животного. — Не обычном госте. Госте с запах звёзды и вкус... странный вкус.

Другие гоблины затихли, их жёлтые глаза блеснули в полумраке, как у хищников, затаившихся в ночном лесу. Они не всегда понимали слова шамана, но научились уважать его предсказания, особенно те, что сопровождались конвульсиями и пеной изо рта — такие предсказания обычно означали либо большую добычу, либо большие неприятности, и племя предпочитало быть готовым к обоим вариантам.

В этот момент воздух в центре пещеры сгустился, словно сама реальность стала вязкой. Он закружился, как вода в водовороте, и выплюнул из себя странную фигуру. Шеогорат стоял среди гоблинов, опираясь на трость, с навершием в виде головы существа, которому явно не стоило существовать ни в каком виде, и широко улыбаясь улыбкой, которая, казалось, занимала больше места, чем позволяло его лицо.

— Привет, мои зеленокожие друзья! — воскликнул он, и его голос эхом разнёсся по пещере, превращаясь в странную мелодию, от которой сталактиты начали едва заметно вибрировать. — Я принёс вам подарок! Подарок разума, который лишит вас разума!

Гоблины не разбежались, как можно было ожидать от существ, привыкших бояться всего незнакомого. Они молча смотрели на пришельца, их глаза мерцали в темноте, как болотные огни, манящие путников в трясину.

Мозгоед медленно поднялся и подошёл к Шеогорату, принюхиваясь и щуря маленькие глазки, словно пытаясь разглядеть что-то, скрытое за внешней оболочкой.

— Ты пахнешь странно, — сказал он, вертя головой, как птица, высматривающая червяка. — Пахнешь как сны после желтых грибов у Черного Озера.

Шеогорат слегка наклонил голову, как любопытная птица, изучающая особенно интересного жука:

— О, так ты знаком с чудесами галлюциногенной флоры? Интересно! Но я пришёл предложить вам нечто более... основательное.

Он вынул из кармана своего пёстрого плаща, расцветка которого постоянно менялась, словно ткань не могла определиться с цветом, небольшую шкатулку, которая, казалось, была сделана из перламутра и лунного света.

— В этой коробочке — квинтэссенция безумия, — провозгласил Шеогорат тоном ярмарочного торговца, нахваливающего товар. — Один взгляд внутрь — и ваши мысли станут танцевать джигу, а реальность расплетётся, как старый носок!

Гоблины зашевелились, проявляя интерес, подобно тому, как голодные крысы проявляют интерес к куску сыра. Мозгоед протянул руку с длинными когтистыми пальцами, каждый из которых, казалось, жил своей собственной жизнью:

— Дай коробка. Мозгоед посмотрит первый. Если хорошо — делить с племя.

Шеогорат с театральным жестом открыл шкатулку и протянул её шаману. Внутри клубился фиолетовый туман, в глубине которого мелькали образы, настолько чуждые, что разум отказывался их воспринимать, как глаз отказывается фокусироваться на предмете, слишком близко поднесённом к лицу.

Мозгоед долго и внимательно смотрел в шкатулку, его глаза постепенно расширялись, пока не стали похожи на две красные луны на зелёном небе его лица. Затем поднял глаза на Шеогората и... зевнул, обнажив неровные жёлтые клыки.

— Скучно, — буркнул он, громко почёсывая подмышку. — Мозгоед видит такое когда ест слизни с потолка. Там ещё черепа поют, а у тебя нет.

Шеогорат моргнул, как человек, который ожидал грозы, а получил лёгкую морось:

— Что? Это же квинтэссенция хаоса! Видения, от которых образованные маги Гильдии бегут в ужасе и теряют рассудок!

Мозгоед пожал плечами с таким видом, как будто ему предложили обычный камень вместо драгоценного, и передал шкатулку другому гоблину:

— Посмотри, Крысозуб. Может, тебе нравиться. Ты же любишь всякие блестяшки.

Крысозуб, гоблин с особенно впечатляющими клыками, которые, выросли в неправильном направлении и, казалось, теперь не знали, что с этим делать, заглянул в шкатулку, хихикнул и начал передавать её дальше. Вскоре все гоблины племени посмотрели в неё, и реакции варьировались от скуки до умеренного интереса, как будто они рассматривали не воплощение космического хаоса, а коллекцию не особенно интересных камней.

— Я не понимаю, — пробормотал Шеогорат, забирая шкатулку, на его лице отразилось искреннее недоумение, словно реальность отказывалась подчиняться его ожиданиям. — Это должно было свести вас с ума! Заставить выть на луну и грызть собственные конечности!

Мозгоед наклонил голову, как озадаченная собака:

— Зачем грызть руки-ноги? Нужны для хватать, ходить. А выть можно просто так. Вот!

И шаман запрокинул голову, издав такой вой, что пыль посыпалась с потолка пещеры, как снег с крыши во время оттепели. Остальные гоблины присоединились, их вой сливался в странную, но странно гармоничную какофонию, которая, казалось, рассказывала историю о тьме, сырости и глубоких подземельях, где никогда не светит солнце.

Шеогорат стоял посреди воющих гоблинов, и его разноцветные глаза постепенно расширялись, как у кота, увидевшего нечто невообразимое.

— Вы... — прошептал он, и шёпот его был тише падения пера, но каким-то образом перекрыл вой гоблинов. — Вы уже и так... не в себе. Настолько, что моё безумие для вас — просто ещё один Морндас.

Мозгоед прекратил выть и посмотрел на Даэдрического Принца, его красные глаза блестели в полумраке, как угли догорающего костра:

— Не понимаем, о чём говорить чужак. Мозгоед не знает такие слова. Есть жизнь. Есть племя. Есть грибы — видеть духи. Есть слизни — говорить с камни. Это просто... гоблин быть.

Шеогорат медленно опустился на корточки перед шаманом, как учитель, готовый объяснить сложную концепцию особенно непонятливому ученику:

— А что если я скажу, что могу дать вам... рациональность? Логику? Способность мыслить линейно и предсказуемо?

Гоблины вокруг зашипели, как вода, пролитая на раскалённые камни, а некоторые схватились за примитивное оружие — заострённые кости и камни, привязанные к палкам жилами неизвестных животных.

— Плохие слова! — прошипел Мозгоед, пятясь и обнажая зубы, как загнанное в угол животное. — Злые слова! Если другие знают, что ты делать — тебя съесть! Племя знать. В пещеры живёт тот, кого даже другие гоблины не понимать.

Шеогорат медленно выпрямился, и на его лице появилась задумчивая улыбка, подобная той, что появляется у человека, неожиданно нашедшего ответ на вопрос, который он никогда не задавал:

— Значит, странность — это не болезнь, а стратегия выживания? Не отклонение, а самая суть?

— Ты говорить странно, пахучий чужак, — Мозгоед сплюнул на пол пещеры, и его слюна, казалось, светилась слабым зелёным светом. — Мы просто есть. Как вода капать, как грибы расти. Всё другое — выдумки тех, кто боится темнота в голова.

Шеогорат расхохотался, и его смех наполнил пещеру, смешиваясь с эхом и превращаясь в странную музыку, которая заставила сталактиты вибрировать, создавая глубокий, резонирующий гул, который, казалось, исходил из самой земли. И Принц Безумия исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя запах гроз и сыра, и странное ощущение, будто что-то важное было сказано, но никто не понял, что именно.

Мозгоед долго смотрел на место, где стоял странный гость, его взгляд был туманным, словно он видел что-то за пределами пещеры, за пределами гор, возможно, даже за пределами самого мира. Затем повернулся к племени:

— Чужак уйти. Теперь мы есть желтый гриб и прыга-дрыга с духи до солнца, как всегда делать. Это не бе-зу-ми-е. Это просто... жизнь гоблин.

Минотавры

Покинув первобытный, бессознательный хаос гоблинов, Шеогорат ощутил зов иного безумия. Это не было весёлое и простое помешательство существ, никогда не знавших разума. Нет, это была тёмная, тягучая тоска, эхо угасшего величия. Безумие, рождённое из утраты.

Он перенёсся в заросшие холмы Коловии, к руинам, которые когда-то были дворцом. Время и природа почти стёрли его с лица земли. Мраморные колонны, увитые толстыми, как змеи, лианами, всё ещё хранили следы былой имперской резьбы. Выцветшие фрески на уцелевших стенах изображали сцены восстания: Королева Рабов Алессия, разрывающая цепи, и рядом с ней — могучий бог-бык Морихаус, его глаза сияли звёздным светом.

Это было одно из первых святилищ, воздвигнутых в их честь. И здесь, среди осколков цивилизации, обитали их потомки. Потомки союза смертной императрицы и бога. Минотавры.

Шеогорат не стал объявлять о своём прибытии. Он не искал ни веселья, ни драмы. Он пришёл как исследователь, как ценитель редких форм безумия. Он стал тенью на выцветшей фреске, безмолвным наблюдателем, и погрузился в созерцание трагедии, застывшей во времени.

Могучие тела минотавров, созданные для славы и власти, были покрыты старыми шрамами и засохшей грязью. Их огромные мышцы бугрились под грубой кожей, но в их движениях не было ни цели, ни осознанности. Страшнее всего были их глаза. Большие, влажные, бычьи глаза, которые должны были сиять божественной искрой их предков, были совершенно пусты. В их глубине не было ни мысли, ни ненависти, ни радости — лишь тусклое, животное отражение окружающего мира. Они полностью лишились разума.

Но капли божественной крови, текшие в их жилах, не давали им покоя. Они были заперты между звериным естеством и эхом угасшего величия. В главном зале, под обрушившимся куполом, где когда-то стоял трон Алессии, несколько минотавров устроили подобие службы. Они стояли, запрокинув свои бычьи головы, и мычали. Но это было не простое мычание. В нём были перепады тона, ритм, попытка воспроизвести мелодию. Это была убогая, душераздирающая пародия на храмовые песнопения, которые они никогда не слышали, но смутно помнили на уровне крови. Они пели о величии, которого не знали, и о богах, которых забыли.

Один, самый крупный, очевидно, вожак, стоял у разбитого алтаря. Он снова и снова пытался сложить узор из костей и черепов. Это был не случайный набор. В его движениях угадывался ритуал — возможно, обряд коронации или жертвоприношения. Но его разбитый разум не мог удержать сложный узор. Каждый раз, когда очередная кость ложилась не на своё место, минотавр издавал рёв, полный ярости и бессилия. Он крушил своё творение копытами, а затем, тяжело дыша, начинал всё заново, ведомый древним инстинктом, который стал его вечной пыткой.

Шеогорат переместился в другое крыло дворца. Там, на потрескавшихся плитах внутреннего двора, разыгрывалась иная драма. Два молодых быка дрались за самку. Но это не была простая животная потасовка. В их движениях была странная, искажённая ритуальность. Они медленно кружили, рыли землю копытами, издавали особые гортанные кличи. Они бодались не в полную силу, словно следуя неписаным правилам. Это была тень рыцарского поединка, бессмысленного и жестокого. Победитель не выказывал триумфа, а побеждённый — позора. Они просто разошлись, исполнив ритуал, смысла которого уже не помнили.

Но самый главный деликатес ждал Шеогората в подземельях, в сырых и тёмных подвалах, где когда-то хранили вино и припасы. Теперь здесь была тюрьма. В грубой клетке из ржавых прутьев, едва сдерживаемый древней магией, сидел пленный лесной эльф. Он не кричал. Он просто сидел, обхватив колени, и раскачивался взад-вперёд, его огромные глаза были полны такого ужаса, какой может породить лишь полное отсутствие логики у своих тюремщиков.

Невидимый Шеогорат с интересом приблизился. Атмосфера в подземелье была густой от отчаяния, но вдруг она изменилась. Стала... странной. Эльф замер. Он почувствовал присутствие, иное, чем тупое, животное зло его тюремщиков.

— Кто-нибудь... — прошептал он в темноту, его голос был тонким и ломким, как сухая ветка. — Помогите... я сделаю всё, что угодно...

Воздух перед клеткой замерцал, и из него соткалась фигура в пёстром камзоле. Принц Безумия опёрся на свою трость и с любопытством склонил голову.

— «Всё, что угодно»? — переспросил он, и его голос прозвучал в голове эльфа хором из тысячи шёпотов. — Какое скучное, предсказуемое предложение. Но забавное в твоём положении.

Глаза эльфа расширились от ужаса, в них промелькнуло узнавание.

— Лорд Шеогорат! — выдохнул он. — Спаси меня! Эти твари... они безумны! Они убьют меня!

Шеогорат запрокинул голову и расхохотался. Это был беззвучный смех, который взорвался в разуме эльфа, как рой ядовитых насекомых, пожирающих его мысли.

— Спасти тебя? От безумия? — произнёс Принц, когда приступ веселья прошёл. — Мой дорогой остроухий друг, это всё равно что просить Мехруна Дагона спасти тебя от пожара!

— Но... я не сделал ничего! Я просто охотился! — залепетал эльф.

— Именно! Ты не сделал ничего интересного! Ты скучен. А они, — Шеогорат небрежно махнул тростью в сторону потолка, — они — произведение искусства! Трагедия! Память! Бессмысленность! Это великолепно! А ты... ты просто... реквизит.

Фигура Даэдрического Принца начала таять.

— Наслаждайся своей ролью, — донёсся до эльфа последний шёпот. — Говорят, она очень важна для финала.

Шеогорат исчез, оставив лесного эльфа в состоянии, гораздо худшем, чем прежде. Теперь к его животному страху перед безмозглыми чудовищами добавился космический ужас перед богом, который нашёл его страдания восхитительно забавными.

Шеогорат дождался ночи. Когда обе луны, Массер и Секунда, поднялись над руинами, минотавры пробудились. Их мычание обрело подобие порядка, превратившись в монотонный, зловещий распев. Они выволокли эльфа из клетки. Он не сопротивлялся, его воля была сломлена. Они притащили его к алтарю в главном зале.

Вожак взял в руки острый обломок мрамора. Он не проявлял ни злобы, ни голода. Лишь ритуальную сосредоточенность. Они принесли эльфа в жертву. Не потому, что ненавидели его расу. А потому, что в их разбитых умах жила тёмная память о древних врагах Империи — айлейдах, которых их предки приносили в жертву своим богам. Они убили его, потому что так, как им казалось, было положено. Они были марионетками, ведомыми нитями памяти, которой не понимали.

Шеогорат ничего не сказал. Он лишь наблюдал, и на его лице не было ни веселья, ни отвращения. Лишь глубокое, почти научное любопытство. Он видел не просто одичавших зверей. Он видел, что остаётся, когда тонкий слой разума смывает временем, оставляя лишь животные инстинкты и божественное наследие, запертые в одной клетке и вечно воюющие друг с другом. Это было не врождённое безумие гоблинов. Это было безумие утраты. Трагедия падших полубогов.

Он увидел достаточно. Не было нужды в его вмешательстве. Этот уголок мира был уже совершенен в своём безумии. Он — Принц Безумия — мог лишь восхищаться этим произведением, созданным временем, забвением и каплей божественной крови.

Имга

В густых джунглях Валенвуда, где солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев тонкими золотыми лучами, словно копья, брошенные богами, где воздух был влажным и липким от жары и смрада прелой листвы, создающими дурманящий коктейль для чувств, обитали имга — обезьяноподобные существа, считавшие себя самыми цивилизованными из всех зверорас.

Их поселение цеплялось за стволы деревьев, как раковая опухоль, скреплённое лианами и застывшими нечистотами — сложная система платформ, мостиков и хижин, созданных с удивительным инженерным мастерством, которое казалось несовместимым с их примитивной природой. На центральной платформе, украшенной цветными перьями и драгоценными камнями, которые, казалось, были собраны без какой-либо системы, просто потому, что они блестели, восседал старейшина Зуфф Великолепный, имга с седой шерстью и множеством золотых колец в ушах, придававших ему сходство с люстрой.

Он был одет в изысканную мантию, очевидно алтмерского происхождения, хотя и слегка обтрёпанную по краям. Мантия эта была покрыта пятнами разных оттенков коричневого — сложной картой его пищеварения. В руках он держал толстую книгу с застёжками из слоновой кости, страницы которой были покрыты странными символами, нацарапанными и нарисованными веществом коричневого цвета, которое воняло так, что мухи дохли, садясь на него.

Вокруг него собрались другие имга, все в похожих нарядах, имитирующих одежду высших эльфов, но с явными следами их собственного "творческого подхода".

— И так, мои драгоценные коллеги, — вещал Зуфф голосом, явно подражающим альтмерским аристократам, разглаживая засохшие коричневые пятна на пергаменте, — мы подходим к завершению нашего трактата "О превосходстве имганской философии над всеми прочими интеллектуальными традициями". Этот манускрипт, написанный и проиллюстрированный нашими, гм, бурыми чернилами, станет венцом имганской учености! Есть ли какие-либо дополнения, которые мы должны внести, прежде чем отправить этот труд в Алинор?

Другие имга разразились возбуждённой болтовнёй, каждый старался говорить более изысканно, чем остальные, используя максимально сложные слова, часто невпопад, создавая какофонию претенциозности, от которой могли бы поморщиться даже настоящие алтмерские философы.

— Я предлагаю добавить главу о трансцендентальной природе нашей эстетической парадигмы! — выкрикнул один, размахивая руками так энергично, что чуть не упал с платформы.

— А я настаиваю на включении раздела о метафизическом значении нашего способа поедания бананов — справа налево, что символизирует наш путь от материального к духовному! — перебил другой, ковыряясь при этом в носу с задумчивым видом.

— Экзистенциальные импликации нашей склонности к собиранию блестящих предметов требуют отдельного философского анализа! — не унимался третий, жуя что-то, что он только что достал из шерсти своего соседа.

Внезапно воздух в центре платформы сгустился, как кисель на солнце, закружился водоворотом, напоминающим смыв в уборной, и исторг из себя Шеогората, одетого на этот раз в пышное эльфийское одеяние, пародийно преувеличенное и сверкающее так ярко, что на него было больно смотреть, словно на солнце через увеличительное стекло.

— Приветствую вас, о волосатые мыслители! — воскликнул он, делая такой глубокий поклон, что его голова оказалась между колен, а его шляпа с длинным пером подмела платформу. — Я, Шеогорат, Принц Безумия и Верховный Архитектор Нелогичности, пришёл одарить вас сокровищем, которое перевернёт ваш мир!

Имга замерли, их глаза расширились от изумления, как у детей, увидевших фокусника, который только что вытащил из шляпы живого дракона. Затем Зуфф Великолепный медленно поднялся и сделал элегантный жест рукой, нечаянно размазав при этом немного свежих "чернил" по своей мантии:

— Феноменально! — проскрипел Зуфф. — Непрошенная сущность как катализатор дискурса! Мы должны зафиксировать этот опыт!

Шеогорат моргнул, слегка сбитый с толку, как человек, который пришёл на битву, а попал на чаепитие. Затем улыбнулся:

— Нет-нет, я пришёл, о перхоть эволюции, чтобы подарить вам безумие! Чистое, неразбавленное безумие, которое заставит ваши мысли танцевать самбу, а логику — завязаться в узел!

Имга зааплодировали, как будто он только что произнёс величайшую мудрость, которая заслуживала быть высеченной в камне, а затем покрытой их экскрементами для усиления эффекта.

— Великолепно! — воскликнул Зуфф. — Безумие как эпистемологическая категория! Как экзистенциальная модальность бытия! Мы с нетерпением ждём возможности интегрировать эту концепцию в наш всеобъемлющий философский компендиум!

— Нет, вы не понимаете, — Шеогорат щелкнул пальцами и над поляной появилось сверкающее облако, переливающееся всеми цветами радуги и некоторыми, которые существовали только в снах слепых. — Это не концепция для обсуждения. Это реальное безумие! Вот, смотрите!

Облако начало опускаться на имга, окутывая их переливающимся туманом, как покрывало из жидкого опала. Шеогорат потирал руки в предвкушении — сейчас эти напыщенные обезьяны начнут носиться по деревьям, визжать и делать всё, что угодно, кроме своих претенциозных философствований!

Но когда туман рассеялся, имга остались стоять на своих местах, словно ничего не произошло. Они внимательно смотрели на Шеогората, но, казалось, совершенно не изменились, как люди, переждавшие лёгкий дождь под навесом.

— Ну? — нетерпеливо спросил Даэдрический Принц, постукивая пальцами по своей трости. — Вы чувствуете это? Безумие? Хаос в голове? Желание кричать на луну и танцевать на столе?

Зуфф Великолепный погладил свою седую бороду с таким видом, словно она была источником всей мудрости в мире:

— Невероятно... интенсивный сенсорный опыт. Я бы охарактеризовал его как "полиморфную деконструкцию бинарных оппозиций рационального/иррационального"! Срочно запишите, пока свежо!

Один из его приспешников тут же присел, натужился и, подхватив свежий комок "чернил", начал торопливо выводить на доске символы, описывающие природу ментального крика.

— Да! — подхватил другой имга, выковыривая что-то из уха и с интересом рассматривая находку. — Я ощущаю полиморфную деконструкцию бинарных оппозиций рационального/иррационального в ноуменальном пространстве моего сознания!

— А я переживаю эпифаническую метаморфозу эпистемологических парадигм, через которую трансцендентное становится имманентным, а хаотическое — структурированным! — не отставал третий, одновременно почёсывая подмышку и обнюхивая палец.

Шеогорат смотрел на них с растущим недоумением, как астроном, который направил телескоп на известную звезду и обнаружил, что она ведёт себя вопреки всем законам физики:

— Но... вы должны были сойти с ума! Бегать по кругу! Говорить бессмысл…

Имга рассмеялись, их смех звучал как подражание альтмерскому, но с характерными обезьяньими нотками, создавая впечатление, что кто-то пытается играть симфонию на расстроенной банджо.

— Драгоценный Принц Безумия, — Зуфф сделал элегантный жест, который был бы впечатляющим, если бы не капля экскрементов, упавшая с его пальца на страницу трактата, — мы уже живём в состоянии перманентного когнитивного диссонанса! Мы — имга, обезьяны, притворяющиеся эльфийскими философами! Мы изобретаем концепции, которые не понимаем сами, используя слова, значения которых нам неизвестны!

— Мы создаём трактаты, полные противоречий, и восхищаемся их глубиной! — добавил другой имга, вытирая палец о свою роскошную мантию после того, как достал из носа особенно интересную козявку.

— Мы можем часами обсуждать вкус банана, используя термины магической метамеханики! — воскликнул третий, жуя что-то, что определённо не было бананом.

— И при этом, — продолжил Зуфф, расправляя свою мантию, которая была покрыта таким количеством "научных заметок", что первоначальный цвет ткани угадывался с трудом, — мы абсолютно уверены в своём интеллектуальном превосходстве над всеми расами Тамриэля!

Шеогорат медленно опустился на ближайший пень, его лицо выражало глубокое изумление, подобное тому, что испытывает человек, обнаруживший, что гусеница в его салате не просто живая, но и способна цитировать философские трактаты:

— Вы... вы уже безумны. Безумны настолько, что даже не осознаёте этого. Нет, вы осознаёте это и гордитесь этим! Вы... вы превратили безумие в искусство!

— В философскую дисциплину! — гордо поправил его Зуфф, достоинством вытирая лапу о свою эльфийскую мантию после того, как добавил еще один "каллиграфический штрих" на страницу трактата. — Мы называем это "имганский трансрациональный дискурсивный метод". Наш последний трактат на эту тему содержит 947 страниц, каждая из которых старательно выписана и проиллюстрирована чернилами собственного изготовления различной степени свежести для передачи тончайших оттенков мысли.

Принц Безумия исчез без смеха. Просто растворился в липком воздухе.

Зуфф Великолепный посмотрел на своих собратьев, возбужденно подпрыгивая на месте:

— Запишите всё это в нашу "Энциклопедию Непостижимых Явлений"! И не забудьте использовать только самые свежие и горячие чернила для оформления заглавных страниц! А для особо важных философских выводов — только ту субстанцию, которая получается после поедания красных ягод с южного склона — она имеет особенно насыщенный цвет и консистенцию, достойную высочайших метафизических построений! Мы только что получили бесценный материал для пятнадцати новых трактатов!

Имга с энтузиазмом бросились записывать свои мысли, соревнуясь в том, кто использует более сложные и неуместные термины, и кто создаст самые живописные "иллюстрации" к своим философским изысканиям.

Эпилог

Шеогорат вернулся в свой дворец на Дрожащих островах и растянулся на троне, сделанном из застывших эмоций и несостоявшихся возможностей. Трон слегка поскрипывал под его весом, словно переваривая воспоминания о тех, кто никогда на нём не сидел. Хаскилл, как всегда невозмутимый, стоял рядом, его тень на полу была немного длиннее, чем должна была быть, и, казалось, двигалась с некоторой задержкой.

— Ну что ж, мой господин, — произнёс камергер своим вечно скучающим голосом, в котором слышалось шуршание старых бумаг, перебираемых уставшим архивариусом, — удалось ли вам свести с ума кого-нибудь из зверорас?

Шеогорат смотрел в потолок, где облака принимали форму всех существ, которых он встретил во время своего путешествия, словно небо было зеркалом его воспоминаний.

— Свести с ума? — задумчиво протянул он, и в его голосе звучали нотки удивления, как у исследователя, открывшего, что объект его изучения всё это время изучал его самого. — Нет, мой унылый друг. Я не свёл никого с ума. Наоборот, я сделал удивительное открытие!

— Неужели? — Хаскилл приподнял бровь, что для него было проявлением крайнего изумления, подобного тому, что испытал бы камень, обнаруживший, что умеет летать.

Шеогорат подскочил на своём троне, как мяч, брошенный с большой высоты, его глаза сияли разными цветами, как маяки для кораблей, плывущих в океане безумия:

— Безумие, Хаскилл! Безумие не является чем-то, что мы приносим в мир. Оно уже там! Оно — первозданное состояние бытия!

Он начал расхаживать по залу, размахивая руками, как дирижёр, управляющий оркестром, который только он может слышать:

— Гоблины живут в безумии так естественно, как рыба в воде, не замечая его, потому что никогда не знали ничего другого! Минотавры — это безумие утраты, эхо божественной крови, запертое в зверином теле, которое заставляет их вечно повторять ритуалы, смысла которых они уже не помнят! А имга... о, имга! Они возвели безумие в философскую систему, которая отрицает саму себя, как собака, пытающаяся поймать свой хвост, но делающая это с академической серьёзностью!

Хаскилл терпеливо слушал монолог своего господина, как скала слушает море, волны которого разбиваются о её подножие тысячелетиями.

— И что это значит, мой господин? — спросил он наконец, когда волна красноречия Шеогората временно отступила.

Шеогорат остановился, его лицо стало неожиданно серьёзным, как у ребёнка, впервые осознавшего концепцию смерти:

— Это значит, Хаскилл, что так называемая "рациональность", которой так гордятся люди и эльфы, — это не норма, а аномалия. Искусственное состояние, тонкая плёнка порядка на поверхности океана хаоса. Безумие — естественное состояние мироздания, а разум — лишь временное отклонение от нормы, как затишье между штормами.

Хаскилл молчал, обдумывая услышанное, как старый дуб обдумывает смену времён года, не выражая ни одобрения, ни отрицания, просто наблюдая.

— Выходит, мой господин, что ваша работа по распространению безумия...

— Не распространение, а возвращение к изначальному состоянию! — перебил его Шеогорат, и его борода начала закручиваться от возбуждения, как виноградная лоза, тянущаяся к солнцу. — Я не создаю безумие, Хаскилл. Я срываю маски притворства. Я помогаю существам вспомнить их истинную природу, как ветер помогает листьям вспомнить, что они умеют летать.

Он плюхнулся обратно на трон и вздохнул с удовлетворением, как путешественник, вернувшийся домой после долгого странствия и обнаруживший, что дом стал лучше в его отсутствие:

— Я многому научился у этих зверей. Безумие многолико, Хаскилл. Оно может быть инстинктивным, как у гоблинов. Визионерским, как у минотавров. Претенциозным, как у имга. Но в основе своей... это просто естественное состояние бытия. Изначальный хаос, из которого всё произошло и в который всё вернётся, как реки возвращаются в море.

Хаскилл позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, как трещина на каменной маске:

— Значит, ваши усилия не пропали даром, мой господин?

— О нет, — улыбнулся Шеогорат, и в его улыбке было что-то, от чего волосы на затылке могли встать дыбом, как трава, чувствующая приближение грозы. — Они дали мне новое понимание. Новое направление. Теперь я не буду сводить существ с ума, Хаскилл. Я буду освобождать первозданное безумие, которое дремлет в каждом, как семя дремлет в плодородной почве, ожидая своего часа.

Он поднял руку, и в воздухе над его ладонью возникла маленькая фигурка — получеловек-полузверь, застывший в танце, который не подчинялся никаким известным ритмам.

— Ведь в конце концов, — прошептал Шеогорат, и его шёпот был подобен дуновению ветра, колышущего занавески между мирами, — разве не безумие — представлять мир упорядоченным, логичным, предсказуемым? Разве это не величайшая иллюзия из всех, подобная миражу в пустыне, который исчезает, стоит к нему приблизиться?

— А ваше собственное безумие, мой господин? — осмелился спросить Хаскилл, и в его голосе промелькнула нотка того, что у другого существа можно было бы принять за любопытство.

Шеогорат расхохотался, и его смех заставил стены дворца вибрировать, словно они тоже хотели присоединиться к веселью, но забыли, как это делается:

— Моё безумие? Может быть, я единственный по-настоящему разумный среди богов, Хаскилл! Единственный, кто видит истинную природу реальности и не пытается надеть на неё смирительную рубашку порядка, как делают другие со своими мирами и поклонниками!

Фигурка в его руке ожила, закружилась в безумном танце, а затем рассыпалась яркими искрами, которые разлетелись по тронному залу, создавая причудливые узоры на стенах и потолке, словно звёзды на ночном небе, внезапно решившие изменить свои созвездия.

Хаскилл смотрел, как искры медленно гаснут, и думал о том, что, возможно, его господин впервые за тысячелетия приблизился к чему-то, что в другом контексте можно было бы назвать мудростью, но в царстве Шеогората было просто ещё одной гранью безумия, отражающей суть вселенной.

Шеогорат откинулся на троне, его глаза мерцали в полумраке, как окна в дом, где постоянно меняется интерьер:

— Подготовь мне новый гардероб, Хаскилл. И чернила с пергаментом. Хотя нет, забудь о чернилах — имга вдохновили меня на новый подход к письменности! У меня появилось множество новых идей. Ведь если безумие — это первозданное состояние, если оно было до начала времён и будет после их конца... то возможности поистине безграничны, как небо без горизонта!

И его смех, эхом разносящийся по коридорам дворца, был одновременно самым безумным и самым мудрым звуком в мироздании, как песня, которую поёт вселенная сама себе, когда думает, что никто не слушает.