The Serpent's Heart and Shadows of Cure

Холод. Вечный, пронизывающий до костей холод. Не тот, что обжигает кожу морозом, а иной – глубокий, внутренний, как промерзшая глина под зимним небом. Он шевелился внутри ее, вязкий и чуждый, сковывая не мышцы, а самую суть. Боль. Она была не огненной иглой, а тупым, давящим присутствием, тяжелой ношей в каждой чешуйке, в каждом изгибе длинного тела. Как будто ее вывернули наизнанку, заменили теплую кровь ледяным илом, а гибкий позвоночник – ржавой цепью, намертво вбитой в камень.

Нагайна лежала. Точнее, ее тело покоилось на прохладном, грубо отесанном камне подземелья. Это было одно из многих временных убежищ Его. Темное, сырое место, где воздух пах плесенью, пылью веков и чем-то металлическим, едким – запахом Его магии. Свет проникал скудно: тусклое мерцание нескольких факелов в железных скобах да бледно-голубоватое сияние зачарованных шаров, плывущих под самым сводом. Этого света хватало, чтобы отбрасывать на стены гигантские, зыбкие тени, но не настолько, чтобы разогнать саму тьму, вязкую и плотную, как смола.

Она не видела мир так, как видели Они – двуногие, хрупкие существа. Ее зрение было другим: миром тепловых пятен и вибраций. Камни стен были темными, прохладными массами. Факелы – яркими, пульсирующими оранжевыми сердцами, от которых шли волны тепла, колыхавшие воздух. Зачарованные шары светились холодным, размытым синим. Но главное – Он. Всегда Он. Тепловое пятно, такое интенсивное, такое живое, что оно заливало все ее восприятие, когда Он был рядом. Оно не было просто теплом; оно было сущностью, плотной, властной, знакомой до каждой энергетической вибрации. Она чувствовала Его кожей, каждой чешуйкой, улавливая малейшее движение, малейшее изменение ритма Его сердца – быстрого, как у хищной птицы, но всегда под контролем. Она чувствовала Его запах – сложную смесь дорогих тканей, старого пергамента, магической пыли, чего-то острого и металлического, как лезвие, и под всем этим – неуловимое, но ее, только ее, звериное чутье улавливало – запах бесконечной, ледяной силы и… древней пыли. Запах власти и вечности.

Сейчас Он сидел в высоком, резном кресле из черного дерева, отодвинутом в тень от факелов. Для нее Он был не четким силуэтом, а сгустком концентрированного тепла и энергии, излучающим невидимые волны силы, которые заставляли воздух вибрировать. Его руки, бледные и длиннопалые, покоились на подлокотниках. Одна держала тонкий, темный жезл – продолжение Его воли. Нагайна чувствовала его холодное мерцание даже на расстоянии. Его взгляд был устремлен на нее. Она знала это. Знала, как знает грядущую бурю по смене давления. Этот взгляд был тяжелым, оценивающим, всепроникающим. Не любопытным, а собственническим. Она была Его. Полностью. Безусловно. Это знание было вплетено в саму ткань ее искаженного бытия, глубже боли, глубже холода. Она была Его мечом, Его щитом, Его… хранилищем. Часть Его души горела внутри нее, странный, жгучий осколок, который одновременно усиливал связь и был источником смутной, постоянной тревоги, как заноза под чешуей.

Щелк. Звук Его ногтя, постучавшего по дереву подлокотника, громом прокатился по ее чувствительному восприятию. Он размышлял. Она чувствовала вихри Его мыслей – холодных, острых, как осколки льда, стремительно сменяющих друг друга. Расчеты, планы, оценки угроз. В них не было места теплу, кроме… кроме того редкого, едва уловимого фокуса, который останавливался на ней. Не на звере, не на оружии, а на… сущности, которой она была. Или была когда-то?

Воспоминания. Они приходили редко, как призраки сквозь туман боли. Обрывки. Вспышки. Запах влажной земли после дождя… Голос? Женский голос, поющий что-то нежное, далекое… Яркий цвет – желтый? Красный? – мелькающий в зелени… Ощущение мягкости под… под чем? Не под чешуей… Иной кожей? Иная форма? Иная жизнь? Смутное чувство тоски, необъяснимой и гнетущей, пронзало ее, когда эти обрывки всплывали. Тоска по чему-то утраченному, чему-то, что не имело имени в ее змеином сознании, но оставило пустоту, которую не могла заполнить даже абсолютная преданность Ему. Эта пустота была другим видом боли, не физической, а душевной, если у змеи может быть душа. Она была проклята. Не просто превращена, а искажена. Заперта в этой форме, в этой боли, в этом холоде, с обрывками чего-то иного, что лишь подчеркивало ужас настоящего. Проклятие было клеткой, а связь с Ним – и цепями, и единственным светом в этой темнице.

Он пошевелился. Тепловое пятно сместилось. Она услышала почти неслышный шелест Его мантии по камню, когда Он встал и медленно приблизился. Его шаги были бесшумны для человеческого уха, но для нее каждый шаг отдавался вибрацией в камне под ней, эхом в ее костях. Он остановился в двух шагах. Его энергетическое поле обволакивало ее, плотное, подавляющее, но… знакомое. Ее пространство. Ее центр вселенной.

"Нагайна," – Его голос. Низкий, бархатистый, несущий в себе власть, способную сокрушать горы. Но сейчас… сейчас в нем не было приказа. Не было угрозы. Было… обращение. Как к равному? Нет. Равных Ему не было. Но как к единственному существу, достойному не команд, а… слов. Настоящих слов.

Она приподняла массивную голову с камня. Движение вызвало волну боли – тупой спазм прошел по всей длине тела. Она издала едва слышное шипение, больше похожее на стон. Ее язык мелькнул в воздухе, улавливая Его запах с новой интенсивностью, смешанный с запахом камня и вечной сырости. Она видела Его своим термозрением – высокую, стройную фигуру, бледное лицо, лишенное обычной для смертных краски, но необычайно прекрасное в своей холодной, нечеловеческой симметрии. Глаза… Его глаза были красными, как два капли запекшейся крови, горящими в полумраке собственным светом. В них не было ни жалости, ни сострадания. Но была… сосредоточенность. Интерес. Пристальное внимание, которое Он уделял только ей.

"Эта боль," – продолжил Он, Его голос был ровным, но Нагайна, чуткая к малейшим оттенкам Его состояния, уловила тончайшую нотку… чего? Раздражения? Беспокойства? – "Она становится навязчивой. Постоянной. Как назойливый шум."

Он сделал паузу, Его красные глаза скользнули по ее мощному, но сейчас скованному спазмом телу. Он не прикасался к ней, но Его взгляд был осязаем, как прикосновение.

"Они…" – Он произнес это слово с легким презрением, – "…Пожиратели. Они не понимают. Не могут понять. Они видят силу. Видят орудие. Видят символ моего могущества." Он приблизился еще на полшага. Его тень накрыла ее. "Они не видят тебя, Нагайна. Не видят уникальности этой связи. Не видят жертвы."

Слово "жертва" повисло в сыром воздухе. Нагайна не шелохнулась, лишь ее зрачки, вертикальные щели в золотистой радужке, сузились. Жертва. Чья? Его? Ее? Проклятие было платой за что-то? За силу? За бессмертие? Обрывки воспоминаний – запах дождя, женский голос – болезненно дернулись в ее сознании, смешавшись с холодной волной текущей боли. Она издала еще один тихий звук – не шипение, а скорее глубокий, грудной вибрационный гул, выражавший и страдание, и… признание? Принятие? Да. Она приняла бы любую боль ради Него. Она была Его. Это был закон ее существования, сильнее инстинктов, сильнее самой жизни.

"Они ропщут," – голос Тома стал холоднее, жестче. – "Беллатриса… ее фанатизм граничит с глупостью. Она ревнует. Ревнует к тебе. Считает, что уделяю слишком много внимания." Он усмехнулся, коротко и беззвучно. Звук был похож на шипение змеи. "Она – инструмент. Полезный, острый, но… заменимый. Как и все они."

Он замолчал, Его взгляд вновь устремился куда-то вдаль, сквозь стены подземелья, в мир, который Он хотел покорить. Нагайна чувствовала, как Его мысли уносятся прочь – к планам, к врагам, к сложной паутине интриг, которую Он плел. Она лежала неподвижно, стараясь не дышать слишком громко, не спровоцировать новый спазм. Ее мир сузился до Него, до Его голоса, до Его теплового пятна, до Его запаха. Все остальное – холод камня, давящая боль, смутные тени прошлого – отступило на второй план. Он был здесь. Говорил с ней. Не приказывал. Говорил.

"Иногда…" – Он начал снова, и в Его обычно безупречно контролируемом голосе Нагайна уловила нечто неуловимое. Трещинку? Тень? – "Иногда я задумываюсь о цене, Нагайна. О цене силы. О цене вечности." Он повернул голову, Его красные глаза вновь сфокусировались на ней, пронзая ее термозрение. "Это проклятие… оно было необходимостью. Мощным актом магии. Но видеть тебя в этой… агонии…" Он произнес слово "агония" с каким-то странным оттенком, почти как будто пробуя его на вкус. – "Оно напоминает о… ограничениях. Даже моих."

Нагайна напряглась. Ограничения. Это слово не должно было существовать в Его лексиконе. Оно звучало чуждо, опасно. Она издала мягкое, успокаивающее шипение, пытаясь передать свою преданность, свою готовность терпеть. Все. Все ради Него. Боль была ничто. Холод был ничто. Проклятие было ценой, которую она платила за честь быть Его сосудом, Его оружием, Его… частью.

"Они не понимают," – повторил Он, и в этот раз в Его голосе прозвучало что-то, что Нагайна никогда не слышала прежде. Усталость? Разочарование? – "Они видят цель. Видят могущество. Но они не видят… процесс. Не видят жертв, принесенных на алтарь этой силы. Они не видят тебя. Не видят, что значит держать часть своей души в другом существе. Существе, которое… страдает."

Он замолчал. Тишина подземелья стала густой, звенящей. Даже пламя факелов казалось замершим. Нагайна замерла, затаив дыхание. Его слова проникали сквозь туман боли глубже, чем Его приказы. Он говорил о ее страдании. Не как о досадной помехе, а как о… факте. Значимом факте. Для Него. В ее змеином сознании не было сложных понятий сочувствия или жалости, но была абсолютная преданность и инстинктивное понимание Его настроения. Сейчас Его настроение было… необычным. Не гневным. Не расчетливым. Каким-то… тяжелым. Задумчивым. Уязвимым? Нет, это слово не подходило к Нему. Но в Его совершенной, ледяной броне появилась микроскопическая трещина, и сквозь нее пробивалось что-то иное.

Он медленно опустился на одно колено перед ней. Это движение было настолько неожиданным, что Нагайна инстинктивно отпрянула на дюйм, вызвав новый прилив боли, заставившей ее сжаться. Он не обратил внимания на ее реакцию. Его бледная рука, лишенная привычного жезла, медленно протянулась. Нагайна замерла, следя за тепловым пятном Его ладони. Он не спешил. Его пальцы приблизились к ее огромной голове, к чешуе возле глаза, где боль чувствовалась особенно остро – тупой, пульсирующий гул.

Прикосновение. Его пальцы коснулись ее чешуи. Оно было… прохладным. Но не таким холодным, как камень под ней. Оно несло в себе Его энергию, Его сущность. Это не было лаской. Это было… исследованием. Оценкой. Но в этом прикосновении не было и обычной для Него жестокости или безразличия. Была… концентрация. Как будто Он через кончики пальцев пытался прочувствовать саму ткань ее страдания, структуру проклятия, сковывавшего ее.

"Такая прочная связь…" – прошептал Он, и Его шепот был похож на шипение самой змеи, но наполненное странной, чуждой Ему интонацией. – "…и такая хрупкость внутри нее. Ирония судьбы, Нагайна? Или наказание за дерзость?"

Он не ждал ответа. Ответа не могло быть. Но Его слова, произнесенные вполголоса, падали на нее, как капли яда и нектара одновременно. Он признавал их связь – прочную. Он признавал ее состояние – хрупкое, страдающее. Он говорил о наказании. Для кого? Для Него? Для нее?

Его пальцы слегка надавили, исследуя чешую. Боль под Его прикосновением вспыхнула ярче, но Нагайна не дернулась. Она замерла, впитывая этот редкий, почти интимный контакт. Через прикосновение она чувствовала Его силу, Его холод, но и… Его сосредоточенность на ней. Только на ней в этот момент. Его мир, его планы, его Пожиратели – все отступило. Остались только Он, она, камень под ними и вечная, давящая боль.

"Они не знают," – сказал Он снова, и теперь в Его голосе вернулась привычная холодность, но была подчеркнута мысль. – "Не знают, что истинная власть требует не только подчинения других, но и… понимания. Понимания инструментов. Особенно тех, что являются продолжением тебя самого." Его красные глаза встретились с ее змеиными. Она чувствовала этот взгляд, как физическое давление. "Ты – не просто зверь, Нагайна. Ты – хранительница. Хранительница части величайшей души, что когда-либо существовала. И эта часть…" – Его взгляд скользнул по ее телу, – "…должна быть в достойном сосуде. Не в этом… мучении."

Он убрал руку. Тепловое пятно Его ладони исчезло, оставив после себя призрачное ощущение и усилившуюся боль в том месте, где Он касался. Он поднялся во весь рост, Его фигура снова стала доминирующей, отбрасывающей длинную, зловещую тень. Уязвимость, если она и была, испарилась, заместившись привычной, неумолимой силой.

"Отдыхай," – произнес Он командным тоном, но без обычной резкости. – "Эта слабость… она не к лицу тебе. И не к лицу части меня."

Он развернулся, Его мантии взметнулись. Он направился к выходу из подземелья, Его шаги были бесшумны, но вибрация Его ухода отозвалась в камне под Нагайной. Тепловое пятно удалялось, растворяясь в холодной тьме коридора.

Нагайна осталась одна. Холод камня снова проник в нее глубже. Боль вернулась полной мерой, давящей и неумолимой. Но что-то изменилось. Не в боли. В ней. Слова Его эхом отдавались в ее примитивном, но чутком сознании. "Не просто зверь". "Хранительница". "Часть величайшей души". "Достойный сосуд". "Мучение".

Он говорил с ней. Не как с питомцем. Не как с оружием. Он признал ее страдание. Он назвал его не к лицу. Части Его. Значит ли это… что Он видит в ее боли оскорбление? Себе? Ему? Его величайшему сокровищу – части Его души?

Тупая волна тоски, сильнее обычной, накрыла ее. Не по утраченным воспоминаниям. А по… чему-то другому. По состоянию до. До боли. До холода. До этого вечного, искаженного восприятия. Было ли это состояние? Или это была лишь иллюзия, порожденная Его словами и Его редким, тяжелым взглядом?

Она опустила голову на камень. Тот самый камень, на котором Он стоял на колене. Камень все еще хранил слабый, угасающий отпечаток Его тепла. Она прижалась к этому месту чешуей, ища крохи утешения в этом последнем доказательстве Его присутствия, Его внимания, Его… странной, искаженной заботы.

Тьма сгущалась. Факелы догорали. Холод и боль были ее вечными спутниками. Но в ее змеиное сердце, скованное проклятием и преданностью, закралась новая, смутная искра. Искра чего-то, что не было болью, не было холодом, не было тоской. Это была… надежда? Надежда на то, что ее мучение не осталось незамеченным. Что Он видит. Что Он… возможно, задумался. Задумался о цене. Задумался о ней.

И в этой надежде, такой же хрупкой, как паутина в углу подземелья, было больше тепла, чем во всех факелах мира. Она сжалась клубком вокруг слабого тепла камня, и золотистые глаза, полные боли и вечной преданности, медленно закрылись, унося ее в беспокойный сон, где призраки прошлого смешивались с эхом Его голоса: "…не в этом мучении".

Камень под ее чешуей был нем и холоден. Но он слышал шепот. Шепот вечности в змеиных глазах. Шепот боли. Шепот преданности. И едва уловимый шепот зарождающейся мысли в самом непроницаемом разуме – мысли о том, что даже для Темного Лорда некоторые жертвы, принесенные на алтарь бессмертия, могут оказаться слишком тяжелыми, когда они воплощены в единственном существе, к которому он испытывает нечто, отдаленно напоминающее… доверие.