Тихая Радость Громи.

Запись в камнеглазе Громи, высеченная торопливо и со вздрагивающей рукой

Всё было не так, как я представлял.

Я, как всегда, пришёл к опушке. Просто увидеть. Увидеть её — и моё сердце успокаивалось на весь день. Я был в самой простой, рабочей одежде: кожаный фартук в пыли, старые штаны, на которых Гимли когда-то пролил пиво. Я не готовился. Зачем? Она всегда гуляла с подругами. А в такой день — в день, когда могло бы случиться чудо — я надел бы новый красный колпак. И выпросил бы у отца его парадную кольчугу, ту, что мать ковала два года. Она звенит, как серебряный ручей.

Но она пришла одна.

Я замер за своим валуном, и в груди забилось, будто я камень тащу в гору. Теперь-то я точно не могу выйти. Нельзя же в первый раз показаться ей в затрапезном виде! Я стал ждать, когда она уйдёт. И ругал себя, что не догадался празднично одеться на всякий случай. Жалкое зрелище.

И тут из-за деревьев показался пёс. Огромный, лохматый, с мокрой пастью. Он бежал прямо на неё. И на её лице я увидел то, что нельзя было терпеть. Испуг. Чистый, детский ужас.

Я не думал. Совсем. Не о кольчуге, не о шлеме, не о том, что эта тварь больше меня. Я просто выскочил и встал между ними. Стал в стойку, как учил отец: ноги крепко в землю, кулаки сжаты. Тело само всё помнило.

Пёс остановился в двух шагах. Он фыркнул, увидев меня, будто удивился. А потом… потом я закричал. Не человеческим словом, а нашим, гномьим боевым кличем. Звуком, от которого в пещерах осыпается щебень. Я сделал шаг вперёд, рыча. И этот здоровяк вдруг поджал хвост, взвизгнул и рванул прочь, ломая кусты.

Только тогда я обернулся. Она стояла и смотрела на меня. Широко открытыми глазами. Не испуганными уже. Изумлёнными. В них не было насмешки. Было… потрясение.

И тут я забыл все уроки бабки Вальды. Все фразы, что учил. "Привет". "Как дела?" "Ты красивая, как полированный малахит". Они исчезли. Из головы выдуло, будто сквозняком. Осталось только её имя. Оно одно звучало в пустоте громко и ясно.

— Оля! — сказал я. И голос не подвёл, прозвучал почти по-человечески.

Рука сама полезла в карман. Я протянул ей хрустальную сову. Ту самую, что я полировал неделями, в чьи глаза впаял два больших, чистых изумруда. Она взяла. Её пальцы коснулись каменной птицы, и она посмотрела на неё, потом на меня.

И тут меня накрыло. Волной. Я вспомнил про свой засаленный фартук, про пыль в бороде, про вид нищего рудокопа, а не гордого гнома из древнего рода. Стыд ударил в лицо жаром. Я не выдержал её взгляда. Развернулся и побежал.

Я мчался через лес к знакомой расщелине, не оглядываясь. В ушах стучало: "Она взяла подарок. Она взяла подарок. Она взяла".

Это всё. Это уже не просто взгляд издалека. Это… договор. По нашим законам, если дар принят и не брошен обратно в лицо — это начало. Начало диалога. Начало дороги.

Я сижу теперь в своей келье и не знаю, куда девать руки. Стыд ещё горит на щеках. Но под ним — другая теплота. Гордость? Нет, не то. Уверенность. Я защитил её. Я был сильным, когда это было нужно. И моя потрёпанная одежда в тот миг не имела никакого значения.

Бабка Вальда, наверное, узнает обо всём от ветра или от камней. Отец спросит, почему я запыхался. А я… я буду полировать новый камень. Может, цветок из аметиста. И ждать. Потому что теперь всё по-другому. Теперь она знает, что я есть. И у неё в руках — кусочек моей души, отполированный до блеска.

Завтра я надену красный колпак, подаренный бабкой на моё столетие. И пойду к опушке. Просто чтобы быть готовым.

Сейчас я знаю, что у меня в сердце навсегда поселилась Тихая Радость, люди говорят - любовь.

Громи, который больше не просто наблюдатель.