Тихая зона громкого стадиона

Я никогда не понимал болельщиков.

Самому выйти на асфальтовый плац позади 137-й школы, погонять мяч с друзьями до седьмого пота — это дело. Тут и азарт, и дыхалка работает, и синяк на коленке потом как памятная медаль. Или как орден Подвязки. "Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает"... были же короли когда-то...

А вот стоять в тесной клетке трибун полтора часа, орать заученные кричалки и подпрыгивать по команде какого-нибудь краснорожего парня с барабаном… Нет, это не для меня. Напоминает армейскую строевую, только без всякого смысла и с устойчивым запахом дешёвого пойла.

По милицейской работе, однако, ходить на матчи приходилось часто. Друзья просили хоть внештатником к участковому оформить, чтобы пропускали. Не дураки ли у меня друзья?

Общественный порядок, массовые мероприятия. Если драки не было — изнывал от смертной скуки. А если была — всё равно скука, только перемежающаяся беготнёй и разбором синяков под рёбрами, лучше чужими. Одно и то же, мать его, из сезона в сезон.

На поле — двадцать два человека в одинаковых трусах совершают одни и те же телодвижения. На трибунах — пять тысяч глоток выдают один и тот же набор воплей, будто заевшую пластинку крутят. Менялись только счёт на табло да оттенки нецензурной брани из разных областей в воздухе.

После финального свистка эта масса растекалась по нашему тихому городу. После победы — с песнями, хлопками по спине и пьяной, всепрощающей любовью к ближнему. После поражения — с теми же песнями, но уже на поминальный лад, с философскими размышлениями о бренности бытия и жгучим желанием найти крайнего. Город на пару часов превращался то в филиал праздника, то в пороховую бочку. Для нас, в общем-то, разницы было мало.

Но я был не дурак. Да и сейчас не так чтобы. К третьему сезону таких дежурств я вычислил на центральном стадионе точку абсолютного покоя.
Первый ряд. Прямо за спинами тренерского штаба. У них там. Специальный навес с рядом более мягких сидений.

Во-первых, сюда случайно мячом не засандалят. Во-вторых, болельщиков сюда не пускали — отсек служебный. Значит, не затопчут, не обольют... скажем так, томатным соком из термоса и не будут орать тебе прямо в темя.

В-третьих, и это главное — сюда не смотрело начальство. Наше начальство обожало трибуны: там жизнь, там картинка для отчёта, там можно было с важным видом наблюдать за толпой и мудро руководить подчинёнными. Там губернаторская ложа, карьера.

А тут — глухая зона. Тишина. Конечно, относительная: рёв арены накатывал сзади, как шум моря. Но после того ада наверху — просто благодать.

Я садился на жёсткую скамью, спиной к беснующемуся околоспортивному миру, доставал из-под кителя книжку и читал. Свет с прожекторных вышек лился ровный, белый, как в операционной — хоть иголки собирай.

Иногда главный тренер, сутулый мужчина с лицом вечного должника, вскакивал, вздымал руки к небу, выкрикивал в поле что-то матерное, бессвязное и звериное, а потом плюхался на скамейку, будто подкошенный. Его помощник, вечно простуженный, нервно грыз карандаш. Иногда они оба просто сидели, сгорбившись, и это молчание было самой честной оценкой происходящего на поле. Через пару кресел от них, справа, то же самое делали наставники соперников. В их термосах плескался не всегда чай.

Однажды ко мне наклонился дед-сторож, приставленный к этому сектору, похоже, ещё с 1925 года.

— Товарищ сержант, а вы футбол-то не любите?

— Люблю, — не отрываясь от «Таинственного острова», ответил я. — В книжках у Кассиля. Или в кино с Вициным. Там хоть логика есть. А мультики мне больше про хоккеистов с красными носами нравятся.

Апофеозом же стал матч со столичными. Не из Москвы, а столицы какого-то края. Гостей приехало человек тридцать, аж целый автобус, игра была до невозможности тухлой. Ни эмоций на поле, ни особого ажиотажа на трибунах.

Даже упоротые фанаты ворчали вполголоса. В перерыве я, как обычно, уткнулся в книгу.

И вот ближе к концу второго тайма я почувствовал на себе пристальный, стеклянный взгляд. Поднял глаза — оператор местной телекомпании, скучая, водил камерой по стадиону. Объектив скользнул по пустым скамейкам, зацепился за тренеров, замерших в немой скорби, потом переполз на меня. На меня — человека в милицейской форме, с книгой на коленях, абсолютно отрешённого от всеобщего священнодействия. Я даже успел увидеть, как у оператора дрогнула щека — он понял, что ловит золотую картинку.

Вечером того дня соседский пацан, ликуя, прибежал ко мне: «Дядя Витя, вас по ящику показали!». В программе «Спортивная неделя» диктор, комментируя скучнейшие моменты матча, с ехидцей произнёс: «Как видите, даже сотрудники правопорядка не скрывают скуки. Лучшая характеристика игры, как говорится, без комментариев».

На экране я, бледный под яркими лампами, спокойно переворачивал страницу.

На следующий день в отделе коллеги ржали до слёз, капитан хмуро пробурчал что-то про «имидж службы», но выговор не дал — сам был не в восторге от футбола. А я как раз дочитал главу, где колонисты отражали атаку пиратов.

Матч тот, помнится, закончился нулевой ничьей. Болельщики вяло расползались запивать скуку. Город просто молча, устало переварил эту бессмысленную порцию зрелищ и заснул.

А я тогда, собираясь с дежурства, подумал: странная всё-таки штука — этот футбол. Придумали её, чтобы двадцать два человека в трусах бегали за кожаным мячом. А в итоге тысячи людей приходят, чтобы выплеснуть всё, что накопилось за неделю в душных цехах и тесных коммуналках. Чтобы почувствовать себя частью чего-то большого, простого и яростного. И чтобы один человек, спрятавшись за их спинами, мог в этом безумном, освещённом прожекторами мире найти свой крохотный, тихий, логичный до восторга островок.

И, знаете, каждый из нас, пожалуй, получал в те полтора часа ровно то, за чем пришёл. Они — свой катарсис. Ну кайф, с адреналином, понятно? Я — своё спокойствие. А старый стадион, стойко перенося и восторги, и проклятья, — просто ещё один вечер из своей долгой, бетонной жизни.