Тихие Деньки на Рыночной Улочке

Вам когда-либо казалось, что вы находитесь не на том месте? Или что жизнь, которую вы проживаете, кажется вам чужой? — Экзистенциальные вопросы, которые иногда взбредают в голову и пролетают так быстро, что не успевают задержатся достаточно долго, чтобы их распознать.

Но что, если для определённых людей эти вопросы составляют большую часть их жизни? Что чувствуют люди, для которых такие вопросы являются обыденной рутиной каждый день?

Многое ли можно изменить в жизни, просто начав действовать иначе? А что, если само судьба уже решила ваше будущее ещё до того, как вы сумели это понять? Что, если ваше тело с самого рождения ощущалось странно неправильным или чуждым?

И вот похожая история коснулась простого парнишки из Японии — Сиракава Хаято, простой ученик старшей школы, живущий на тихой рыночной улице и помогающий своей семье в семейном магазинчике вагаси. И всё же, несмотря на свой статус сына семьи, он не находил особой радости в данном титуле.

Дело в том, что он не был похож на парня в том смысле, в котором этого ожидают — слишком нежный, не высокий—каких-то 160 сантиметров—худой и с чертами лица, которые с трудом определяли его пол.

Он практически не имел растительности на теле или лице, а волосы на голове росли быстрее, чем ему хотелось бы — тёмно-каштановые, быстро отрастающие до подбородка, прежде чем он решится их вновь состричь, а их текстура была почти шёлковой. Его янтарные глаза ярко блестели на свету, ресницы были длиннее обычного, а брови от природы тонкими и аккуратными.

При первом взгляде было трудно определить, девушка это или парень. Он был тем самым типажом смазливых мальчиков, только доведённый до предела — и не сказать, что его это устраивало.

Он неоднократно подвергал сомнению своё собственное «я», и ни разу не сумел победить. Он пытался просто быть собой — настоящим собой, таким, каким он себя чувствовал, но каждый раз это приводило к тому, что от него отворачивались или, того хуже, насмехались.

Он был физически слабым, относительно других парней его возраста — низкий, худой, выносливостью, которая могла соревноваться только с девушками его класса. И со временем, насмешки и отсутствие достаточного социального окружения привело к тому, что он закрылся в себе — отрастил острый панцирь против всех, кто пытался приблизиться к нему.

Против всех, кроме своей рыночной улицы — места, где он знал всех, и все знали его. Единственного места в его жизни, где он чувствовал себя свободно. Несмотря на все ожидания, возложенные на него, как на сына семьи, тут ему было хорошо.

Впрочем, рынок был лишь местом передышки между школьными днями, которые он с большим трудом проходил. Насмешки, травля, избегания — это всё было частью его школьной рутины. Он мало с кем общался, а со средней школы его круг общения почти полностью опустел.

Почти, за исключением одного единственного человека, который оставался на его стороне — Такахаси Рен. Его одногодка и сын семьи владельцев овощной лавки напротив магазина Сиракавы.

Рен и Хаято были друзьями с самого детства, знали друг друга с самых пелёнок, и всегда образовывали рабочий дуэт — Хаято создавал хаос и влезал в неприятности, а Рен всегда вытаскивал его с раздражающе спокойным видом.

Он был единственным, кто никогда не отворачивался от Хаято, и всегда защищал его в худшие дни. И даже когда в старшей школе ситуация для Хаято стала проще, они с Реном оставались друг рядом с другом, втягиваясь во всё те же неприятности. Впрочем, всё в этой жизни имеет свойство меняться — и иногда перемены случаются совершенно неожиданным способом.

***

Это началось на весенних каникулах, сразу после того, как Хаято закончил первый год обучения в старшей школе. Они начались, как и любые другие, с отдыха и лени. Первые несколько дней Хаято провёл дома, расслабляясь после утомительной экзаменационной недели и душной выпускной церемонии. Иногда он помогал в магазине или на кухне.

Ему нравилась эта работа — простая, тихая, и, самое главное, дающая пространство, чтобы подумать. Он всегда был хорош на кухне, а его нежные руки отлично справлялись с работой с тестом для моти или нарезанием маленьких желейных кубиков йокан.

Но уже к понедельнику он вернулся к более оживлённому ритму — помогал с дораяки, разносил подносы, и тихонько приветствовал клиентов, но как только последняя партия была поставлена остывать на прилавок, Мизуки радостно отмахнулась от него, заявив, что он только замедлил бы её темп.

Он же, благодарный за повод, улизнул на залитую солнцем улицу. Рен к тому времени тоже оказался снаружи своего овощного магазина, облокотившись на свой велосипед, а руки в карманах, — «Ты поздно», — сказал он, хотя его ухмылка полностью его выдавала.

«Моя семья поставляет сладости всей улице, так что не ворчи», — бросил Хаято, седлая свой собственный велосипед.

Вместе, они выехали из их скромной улочки и помчались к открытому склону вблизи набережной небольшой реки. Воздух здесь пах талой почвой и первым весенним цветением сакуры. Земля была мягкой под их кроссовками, когда они бросили велосипеды на набережной и пошли вниз к реке.

Рен нагнулся, чтобы поднять плоский камушек, затем подбросил его в руке и, взмахнув рукой, пустил его прыгать по поверхности воды. «Четыре», — посчитал он самодовольно.

Хаято же нагнулся и поднял с земли случайный камень, который оказался совсем не плоским, а затем с драматичным старанием бросил его. Он утонул в тот де миг, как коснулся воды.

«Не считается, — быстро проворчал Хаято, прежде чем Рен засмеялся, — Я даже не пытался».

«Ну значит старайся лучше», — спокойно ответил Рен с лёгкой ухмылкой.

Игра скоро переросла в насмешливые вызовы и игривое соревнование в том, у кого к концу будет худший бросок. Однако, в какой-то момент Хаято, не расчитав скользкость склона, оступился и его нога соскользнула с каменистой почвы, отправив его, с беспомощным вскриком, в полёт прямо на мелководье.

Рен не смог сдержать смеха, но уже протягивал свою руку, — «Вау. В этот раз ты прям превзошёл себя».

«Заткнись», — проворчал Хаято, хватаясь за руку Рена и, спотыкаясь о грязевую насыпь на берегу, поднялся на ноги. Вода ручьями стекала с его чёлки и одежды, прилипшей к коже, словно вторая кожа.

«Ты и правда притягиваешь катастрофы, — сказал Рен, всё ещё ухмыляясь, хотя его выражение смягчилось к тому моменту, как Хаято выпрямился, — Не ушибся хоть? Ты какой-то несобранный в последнее время».

«В норме, — быстро сказал Хаято, вытирая руки об мокрую одежду. Его всё ещё трясло от холода, а дыхание было прерывистым, но он всё равно натянул кривую улыбку, — Тебе просто кажется».

Рен прищурился, чуть дольше изучая его выражение, не совсем убеждённый, но всё равно опустил дальнейшие вопросы, — «Ну, хотя бы это спасло меня от проигрыша в следующем раунде».

Хаято пнул его в лодыжду, но затем они вдвоём рассмеялись, а речной разнёс их смех вдоль реки, словно эхо прошедшего дня.

***

В следующее мгновение они уже толкали велосипеды вдоль тропинки, всё ещё ощущая отголоски их веселья где-то в глубинре души. И хотя одежда Хаято всё ещё липла к телу, а кроссовки неприятно хлюпали, но он пока не сильно переживал по этому поводу, уверенно толкая свой велосипед рядом с Реном.

Уже на полпути по рыночной улице их обдал знакомый запах жареного теста и осьминога, исходящие из небольшой лавки с такояки на углу. Продавец — пожилой мужчина, живущий неподалёку, переворачивал золотистые шарики на плите уверенным взмахом палочек.

«Подожди здесь, — сказал Рен, доставая монеты. Прежде чем Хаято успел запротестовать, он уже вернулся с маленьким блюдцем горячих такояки, — Вот. Подумал, тебе понадобиться восстановить силы после того, как ты чуть не утонул в воде по щиколотку».

«Я не тонул, — проворчал Хаято, скрестив руки, — И я даже не голоден. Я должен просто вернуться домой, прежде чем простужусь».

Рен лишь поднял бровь, а затем протянул шпажку ближе к Хаято. Они выглядели соблазнительно — пар поднимался от маленьких шариков, завиваясь на прохладном воздухе, а запах был острым и манящим. И живот Хаято предал его прежде, чем он успел среагировать, громко заурчав. Он нахмурился, затем быстро схватил шпажку и, с притворным раздражением, откусил первый кусочек.

«Ай—горячо!» — прошипел он, выдувая воздух через рот, одновременно пытаясь не засмеяться с себя же.

Рен ухмыльнулся шире, — «Боже, ты безнадёжен».

Хаято бросил на него косой взгляд, но не смог сдержать широкой улыбки, расцветшей на его лице. Они продолжили идти в лёгкой тишине, нарушаемой время от времени их шутками и подколами, вкус тёплого такояки помог против прохлады ранней весны.

И когда они наконец добрались до дома, Хаято быстро проскочил в магазин вагаси через гэнкан, хлюпая по чистому полу. Он только хотел проскользнуть наверх, как из гостинной выглянула Аяко с корзиной чистого белья, обведя сына встревоженным взглядом.

«Боже, Хаято, что вообще произошло? Ты промок насквозь!»

«Ничего. Просто поскользнулся», — пробормотал он, пытаясь обойти в коридор, ведущий наверх.

«Поскользнулся? Вы опять ходили к реке? — она цокнула языком, уже поспешив за полотенцем, — Ты простудишься до смерти, если будешь стоять вот так. Бегом в ванну! Ну же!»

И хоть её нагоняй и был резким, но она всё равно заботливо вытерла его плечи и волосы полотенцем, нежно проговаривая что-то о том, что нужно быть осторожным. В этом была вся она — у неё никогда не получалось притворятся по-настоящему строгой.

«Да, да, иду», — сказал Хаято, шаркая в ванную комнату с напускным раздражением, хотя он не мог сдержать лёгкого смешка себе под нос.

А после освежающей ванны он задержался возле зеркала, рассматривая своё лицо. Всё такое же мягкое, с нежными углами и маленькими чертами лица. Его волосы обрамляли щёки прямыми прядями — и даже ему самому иногда было трудно понять, на кого он смотрит: девушку или парня.

Его голову снова забили уже знакомые экзистенциальные вопросы — Когда же я вообще перестал выглядеть, как мальчик? Почему, как бы я не старался, я не могу быть похожим на настоящего парня? Почему я чувствую себя так, словно заперт в ловушке своего тела, словно я чужак?

Но встряхнув головой, он вздохнул и вернулся в свою комнату, а затем упал на футон и закутавшись в одеяла. И в конце концов сон одолел его, прикрыв от всех тех тревожных мыслей, что следовали за ним, словно собственная тень.

***

Неделя продолжалась в том же духе — привычная рутина, привычные заботы. Дни протекали легко, словно мёд, а Хаято наслаждался тихой жизнью, даже не подозревая, как скоро всё может перевернуться с ног на голову.

К середине недели его старшая сестра—Мизуки—вытянула его из дома по поручениям. Они шли по торговой улице вместе, проходя между лавками, где продавцы выкрикивали товары.

Мизуки шла впереди, её каштановые волосы разливались ровными волнами по её спине — значительно длиннее, чем у Хаято, но имеющие точно такую же шёлковую текстуру. В её руках был небольшой список продуктов, выданный их матерью.

Но она никогда не ходила за продуктами строго по списку — всегда останавливалась, чтобы поговорить с соседями, рассмотреть безделушки в лавках, дёрнуть Хаято с тем же беззаботным упрямством, что она имела и в детстве.

К тому времени, как их сумки заполнились наполовину, Мизуки внезапно метнулась в сторону маленького кофейного магазинчика на краю улицы, — «Давай остановимся тут», — сказала она, не ожидая согласия.

Магазинчик был уютным, таким, с интерьером из тёплого дерева, а запах молотого кофе делал мир мягче. Мизуки заказала чай у хозяина, и ехидно улыбнулась Хаято.

«Знаешь, я тут заметила, ты в последнее время какой-то тихий, — начала она, подперев подбородок рукой, — не такой, как обычно. Ты задумчивее, часто теряешься в своих же мыслях. Обычно ты проводишь каникулы шумно и хаотично, а сейчас такое чувство, будто тебя подменил какой-то старик».

Хаято держал взгляд опущенным, сосредоточившись на пару, клубившемуся вокруг его чашки, — «...Я просто устал».

Мизуки нахмурилась, хотя быстро скрыла это дразнящей ухмылкой, — «Устал, да? Выпускной это всегда усталость и стресс. Но ты в последнее время совсем поникший. Словно твои мысли вдруг стали слишком тяжёлыми».

Хаято пожал плечами. Теплота чая мало помогла против тяжести в его теле, — «Потому что так и есть».

Она вдруг наклонилась вперёд через стол и озорно взъерошила ему волосы, — «Ну, отбросим оправдания... твои волосы стали слишком красивыми для мальчика. Такими темпами все девчонки будут комплексовать».

Хаято подавился, одёрнувшись назад, щёки потеплели, — «Не ерошь их! Я их только сегодня утром расчесал».

«Ну так в этом же вся суть», — сказала она, рассмеявшись. Но её взгляд задержался немного дольше, чем её тон предполагал, она наблюдала за лёгкой бледностью на лице Хаято, словно оставляя обсуждение на будущее.

И после этого они собрались домой, вдвоём неся сумки с покупками, которых оказалось больше, чем было в списке этим утром. Мизуки спокойно напевала себе под нос, а Хаято тихо Шёл рядом, иногда с улыбкой кивая проходящим мимо соседям.

Но этой ночью он заснул с странной тревогой в груди, словно что-то неопределённое менялось где-то под кожей, то перемещаясь, то трансформируясь. Уже несколько дней он чувствовал себя не в своей тарелке — больше ел, быстрее уставал, а в его животе постоянно было неспокойно.

Он винил во всём сезонную хандру или возможную простуду, которую он мог всё таки получить после похода к реке в понедельник, но всё же что-то казалось странным. В схожем ритме проходили и последующие дни, Хаято с трудом справлялся со своими задачами, которые раньше давались ему легко. Он постоянно отвлекался или забывался, а качество его работы слегка упало.

Не то, чтобы катастрофично, но достаточно, чтобы его мать отправила его в комнату отдыхать. И даже когда Рен пришёл позвать его на очередной поход к реке или пройтись по рынку, он не нашёл в себе настроения согласиться.

Он целый день пытался чем-то себя занять — то сортируя свои книги, то вытрушивая футон, и даже пытался что-то зарисовывать у себя в альбоме, однако ничего не приходило на ум, а руки дрожали. Один раз он приложил руку к груди, ощущая тихий стук сердца, который почему-то казался ему более тихим и сбивчивым.

***

Пятница не стала предавать ожидания, начавшись ровно в том же темпе. Несмотря на приятный солнечный свет и тёплый воздух, Хаято, кажется, стал ощущать себя только хуже. Он, как и обычно, спустился в магазин, завязал фартук, и принялся помогать отцу на кухне.

Так продолжалось до тех пор, пока лопатка в его руке не пошатнулась и выскользнула у него из руки, прямо в фасолевую пасту. Одна шальная капля попала ему на рукав, когда его зрение слегка расплылось, и он тихонько выругался себе под нос.

Затем раздался слегка встревоженный голос Дайчи, — «Хаято, сосредточься! Так и всю партию погубишь».

Хаято кивнул, пытаясь пересилить головокружение, — «П-прости. Я справлюсь», — пробормотал он, сжав лопатку крепче.

В этот момент Аяко подошла с встревоженным видом, — «Так, прекрати, сейчас же, — твёрдо сказала она, нежно взяв его за руку и поведя в гостиную, — Садись и отдохни, ладно? И не спорь».

А уже к полудню Хаято переместился в свою комнату, заняв футон, В этот же момент Мизуки показалась с дымящейся чашкой чая, — «Ну серьёзно, братиш, ты пытаешься убиться на кухне? У тебя каникулы, тебе положено отдыхать».

Хаято простонал, откидываясь на подушки, — «Я... я просто хотел помочь...»

«Помощь — это хорошо, — сказала Мизуки, помешивая чай, — Но посмотри на себя, ты едва можешь держать голову ровно».

Не дожидаясь ответа, она протянула ему термометр, и он, со вздохом, воткнул его себе под руку, а уже минуту спустя Мизуки читала показания, приподняв бровь, — «Тридцать семь и пять..., — сказала она, постукивая по устройству, — Не катастрофа, конечно, но достаточно, чтобы сказать, что что-то не так. Ты совсем неважно выглядишь».

Хаято сжал губы, — «Я в порядке. Просто немного устал».

Мизуки нагнулась вперёд, голос мягче, — «Так, хорош изводить себя. Сегодня у тебя выходной, лежи».

Он проворчал, но кивнул, сделав глоток чая, когда Мизуки вышла. Ему не особо нравилась идея сидеть здесь без дела, но он понимал, что его родители и сестра были правы — он явно не самый здоровый сейчас человек, и, наверное, было бы лучше ему и вправду отдохнуть.

А чуть ближе к вечеру, когда чай уже закончился, а Хаято всё ещё лежал под одеялом, наизусть запоминая каждую трещинку и пылинку на его потолке, в его дверь тихонько постучались.

«Хаято! Ты здесь?» — это был Рен, его голос прозвучал спокойно, но слегка насмешливо.

Хаято открыл один глаз, — «Чего тебе...?» — тихонько простонал он.

Рен отодвинул дверь в сторону и вошёл внутрь, присев у футона и поставил небольшой пакет из своего семейного магазина между ними, — «Ты и твоя удача, — сказал он с лёгкой, игривой ухмылкой, — Кажется, купание в реке в марте всё же не самая лучшая затея, скажи?»

Хаято снова простонал, но не смог сдержать лёгкой улыбки, — «Ой, заткнись...»

Рен рассмеялся, покачав головой, — «Ну, хорошо хоть в сознании. Почти, — сказал он, слегка взъерошив волосы Хаято, на что тот лишь недовольно фыркнул, — Постарайся отдохнуть. И даже не думай отлынивать и завтра. У нас ещё половина каникул впереди».

Хаято слегка шлёпнул его по руке, отодвинув её с его головы, — «Отдохну. Простудой меня не сокрушить».

Рен встал и слегка отсалютовав ему, — «Вот и хорошо. Я оставлю тебя в твоей крепости из одеял. Выздоравливай, постараюсь на днях ещё проведать, если ты меня не заразишь».

Хаято слегка рассмеялся, — «Боюсь уже поздно», — слабо отшутился он, после чего Рен исчез за дверью.

Тем временем Аяко суетилась на кухне вместе с Мизуки, тревожно бормоча о том, как Хаято не бережёт себя и всегда пытается всем что-то доказать. Мизуки ответила лишь лёгким мычанием, пока готовила чай.

Но к ночи температура Хаято, ожидаемо, поднялась, приковав его к постели. Силы покинули его, а температура была выше тридцати девяти градусов. Мизуки и Аяко суетились вокруг него — то меняя влажные от пота полотенца на его лбу, то поправляя одеяла, когда он ёрзал, непроизвольно пытаясь вырваться из-под футона, который ощущался, словно духовка.

Он ощущал тяжесть во всём теле, словно его мышцы сжимались, а органы перемещались и сжимались. Минуты растянулись, словно увязнув в болоте, пока лихорадка достигала своего пика. Его тело трясло, а пот пропитал простыни, пока сознание медленно уходило в сонное небытие. Сил противится волнам жара и дискомфорта больше не было.

Последнее, что он помнил, прежде чем отключиться, было странное, почти невесомое ощущение собственного тела. Словно его тело повисло где-то между двумя состояниями, которые он не мог описать, как бы ни пытался. А затем мир, наконец-то погрузился во тьму.

***

Во сне Хаято плыл в пространстве, где не было ни стен, ни пола, только мягкое, тусклое ничто, растягивающееся во все стороны без конца. Его конечности двигались медленно, но без усилий, а мышцы, сухожилия и кости ощущались так, словно пересобирались и изменялись против его воли.

В следующий миг вокруг него возникли зеркала — ровные панели серебрянного света, парящие в пустом пространстве, но ни одно из них не отражало его форму, а скорее показывало фрагменты воспоминаний и возможностей.

В одном он увидел себя, шугающего маленьких детей на рынке и радостно приветствующих соседей с привычной емуц озорной улыбкой. В другом он же, но уже тихо сидящий за партой в одиночестве с опущенной головой. А вот третий образ он так и не сумел чётко разглядеть — там был мутный силуэт, отдалённо напоминающий его самого, но почему-то выглядящий незнакомо, словно пришёл из мест, которых он ещё не достиг.

Затем на периферии его сознания пронеслись знакомые ему голоса — озорной смех Мизуки, ровный баритон Рена, нежный смешок матери и гулкий голос отца. Все они были тёплыми и успокаивающими, но пронеслись, словно звёзды на горизонте, и точно как и звёзды, он не смог их достать.

Пока Хаято спал, его тело продолжало лежать под одеялом в своей комнате, застряв где-то между старым и новым — его мышцы слегка сокращались, а грудь вздымалась с каждым глубоким вдохом, органы же устанавливали новый порядок.

Снаружи улица уже затихла полностью, ночь полностью поглотила город, Аяко с Мизуки тоже уже давно ушли, вернувшись в свои комнаты. А Хаято всё плыл и плыл между двумя «Я», застигнутый на пороге перемен, которые ему ещё предстоит постигнуть.

***

И вот пришла суббота. Первый солнечный свет уже проникал сквозь тонкие занавески, освещая комнату мягким светом. Хаято пошевелился под одеялами, впервые за несколько дней не чувствуя давления по всему телу. Боли в мышцах прошли, хотя небольшая усталость сохранялась, а вот от лихорадки, что приковала его к постели прошлой ночью, не осталось и следа.

Он проморгался, ощущая, как энергия медленно возвращается в тело. Затем он вытянул руки вверх, избавляясь от остаточного напряжения, всё ещё струящегося по конечностям. Хотя вот было что-то странное в том, как его тело ощущалось.

Это не было особенно очевидно, но всё равно поселило странную тревожность в груди. Его тело просто двигалось как-то неверно, он заметил это, когда наконец-то встал с футона и обнаружил, что не понимает, куда направляет собственный вес, из-за чего его походка нарушилась.

И тем не менее, отбросив дискомфорт, он покинул свою комнату и перешёл в ванную, встав у умывальника, чтобы обмыть пропитанное потом лицо. Но стоило ему поднять взгляд, как он тут же замер — и его отражение повторило, уставившись на него широко раскрытми глазами. Только вот смотрела на него девушка.

Её лицо... безошибочно было его лицом — те же янтарные глаза, пропорции лица, и те же каштановые волосы. Только они стали ещё мягче, да и форма носа и губ стала какой-то более деликатной.

Его одежда тоже теперь сидела как-то неправильно. Его телосложение в целом не сильно изменилось, но вот пропорции слегка сместились, что особенно было заметно в области плеч, груди и бёдер.

Он снова быстро проморгался, наклонившись ближе и коснувшись кончиками пальцев своей щеки — отражение повторило все действия до единого. И тут же в его груди поселилась тяжёлая, всепоглощающая пустота.

Его голова вдруг закружилась, а тело отшатнулось назад, едва не потеряв равновесие, когда он схватился руками за край умывальника. Его дыхание участилось, а сердце забилось в груди так сильно, что эхо отдавало в его ушах.

«...Чт— что случилось?» — пробубнил он, но прервался, услышав собственный голос — слегка хриплый, но на тон выше, чем он помнил.

Он так и стоял перед зеркалом ещё с минуту, ещё раз проводя пальцами по щеке и подбородку, ощущая как каждая линия теперь казалась деликатнее, углы нежнее, а кожа слишком мягкой на ощупь.

Затем он поднял руки перед собой, изучая сужение запястий и тонкие пальцы. Они не самом деле не сильно отличались, но мягкость кожи и то, как изменилась жировая и мышечные массы теперь создавало странное ощущение новизны.

Всё в его теле ощущалось реальным — и это было самым ужасающим чувством за сегодня. Его колени сгибались по команде, бёдра смещались, когда он двигался, всё тело его слушалось, но из зеркала на него продолжала смотреть девушка.

«...Этого... не может быть...» — прошептал он дрожащим голосом. И его дыхание снова сбилось. Его голос звучал знакомо, он мог его узнать, но в то же самое время, он зучал до невозможности мягко. Всё ещё не совсем уж женственный, но словно где-то между его привычным тоном, и чем-то более тихим.

А затем, прежде чем паника успела укорениться в его груди, мягкий стук раздался в дверь, а за ним послышался лёгкий, слегка хриплый ото сна голос Мизуки, — «Хаято? Ты уже проснулся?»

Дыхание Хаято полностью остановилось, а сам он замер, как вкопанный, — «Н-нет—! В смысле... да, п-проснулся!» — спутанно ответил он.

Из-за двери послышался лёгкий смешок его сестры, — «Тебе уже лучше? Тебе пока, наверное, не стоило вставать с постели. Мог бы меня позвать» — сказала она с лёгкой игривой ноткой.

Хаято слегка вздрогнул, непроизвольно задумавшись — что бы было, если бы он и вправду не встал сразу с кровати, а позвал мать или Мизуки? Как бы они отреагировали, увидев его таким ещё до того, как он сам бы себя увидел?

Он тяжело сглотнул, прежде чем ответить, — «Я... я в полном порядке».

«Правда? Твой голос надломился и хрипит, — с насмешливым подозрением проговорила Мизуки. И прежде, чем Хаято успел как следует отреагировать, послышались шаги, — Ладно, не торопись там. Я пойду сделаю тебе чай и буду ждать в комнате».

Сердце подпрыгнуло в груди, когда он резко отошёл от умывальника, повернувшись к двери, — «П-постой, Мизуки—! — позвал он хриплым полушёпотом, — Пожалуйста, войди. Я... я, кажется, в беде. Мне нужна помощь».

Шаги остановились, а за ними последовала долгая пауза, прежде чем голос его сестры вновь прозвучал с всё той же легкомысленной ноткой, но чуть спокойнее, — «В беде? Надеюсь, это не одна из твоих обычных катастроф? Что на этот раз, зеркало слетело с креплений?»

Хаято резко покачал головой, словно она могла его видеть, — «Нет... это... это другое. Пожалуйста, просто... просто войди».

Дверь наконец открылась, и Мизуки вошла внутрь — её длинные каштановые волосы разливались по её спине, а янтарные глаза—так похожие на глаза самого Хаято тут же опустились на брата—или уже сестру. На секунду игривая искорка в её глазах дрогнула, пока она обводила взглядом девушку, стоящую перед собой.

Её голова склонилась на бок с удивлённым выражением на лице, а в комнате повисла очень неловкая тишина. А в следующий миг её губы растянулись в лёгкой озорной ухмылке, — «Ну и ну, вот это номер. Новый образ примеряешь?»

Хаято замер, словно его мозг словил критическу ошибку, — «Чт— я— нет, это не—»

Мизуки подняла руку, заткнув его, пока он не расклеился совсем, — «Ладно, спокойно. Дыши. Я поняла... что-то не так. Совсем не так. Но... не паникуй. Сейчас разберёмся».

Она вздохнула, словно и сама пытаясь успокоится, а затем подошла ближе, слегка нагнувшись над его плечом, — «Хм... а знаешь, ты выглядишь неплохо. Нет, серьёзно, даже слишком хорош».

Лицо Хаято тут же побагровело, но он не смог найти слов, чтобы ответить, лишь тихий, возмущённый вздох вырвался из его горла, заставив Мизуки рассмеяться, — «Ладно, я шучу, наверное. В любом случае, всё хорошо, — сказала она, прокашлявшись, — А теперь давай ты—да, именно ты—пройдёшь со мной в свою комнату, сядешь, и постараешься спокойно объяснить, что произошло. Медленно и без паники. Понял?»

Хаято кивнул, всё ещё слабо дрожа, но каким-то образом её присутствие успокоило его. Хотя паника никуда и не исчезла, но она ослабла под постоянными подколами Мизуки, словно его сестра была тем самым открытым окном, которое в пустило свежий воздух в слишком душную комнату.

И вот так, напару с Мизуки, они вернулись в спальню, которая уже была во всю освещена утренним солнцем. Хаято плёлся позади, сложив руки на животе, банально не зная, куда их ещё деть, а добравшись до своей комнаты, он тут же плюхнулся на футон, опустив их на одеяло.

«Мизуки, послушай... я не знаю, как это объяснить, — начал он, подтянув одеяло на плечи, — Я проснулся... и всё было странным. Лихорадка прошла, и всё перестало болеть, а потом... — его голос надломился, когда он пытался составить ясную картину произошедшего, — ...я вышел в ванную, а там зеркало, и в нём... в нём была девушка. Но эта девушка с мои лицом, и моими глазами, но всё остальное... оно было другим. Я-я не понимаю... что мне с этим делать? Как мне быть?»

Мизуки лишь тихонько промычала, сев на футон рядом с Хаято и изучая его спокойным взглядом, а затем она протянула руку и убрала прядь волос с его лица, — «Ну, звучит как та ещё головная боль. Но давай теперь подумаем, как нам поступить дальше».

Хаято вновь вздрогнул, прикрыв лицо руками, — «В смысле, как поступить? Ч-что вообще можно сделать? К-как вообще—»

«Так, тихо, — прервала его Мизуки, слегка щёлкнув по лбу, — Я не говорю, что нам нужно всему городу говорить, какой ты у нас теперь красивый и замуж тебя выдавать. Нам просто нужно всё обдумать, и я предлагаю начать с того, чтобы сейчас позвать маму с папой и сесть всё обсудить».

Хаято выглянув из-за пальцев, смотря на сестру почти щенячими глазами, — «Ты... ты правда не злишься?»

Мизуки удивлённо выгнула бровь, усмехнувшись, — «Боже, Хаято, а должна? Мой братец стал симпатичной сестрёнкой, на что мне злиться? Мне радоваться положено, — легкомысленно произнесла она, взъерошив его волосы, — Ну и если серьёзно, тебе сильно помогло бы, если бы я развела истерику и начала кричать? То-то же. А теперь сделай глубокий вдох и жди здесь, понял?»

Хаято слабо кивнул, сделав как она велела. И как только его дыхание немного выровнялось, а руки ослабили хватку на одеяле, Мизуки кивнула и покинула комнату. Со стороны она выглядела спокойной и собранной, хотя и сама пыталась сообразить, как вообще такое могло произойти.

Она не слышала о ничём подобном ранее, для неё произошедшее с её братом было точно таким же шокирующим событием, как и для него самого. Но это уже случилось, а значит сейчас ей осталось только разобраться с последствиями, а не горевать бог знает о чём. Так что сделав глубокий вдох, она остановилась перед комнатой родителей и постучала в дверь.

«Мам... Пап... просыпайтесь, — сказала она, уже открывая дверь. Её голос был ровным, но лёгким, словно ничего серьёзного и не происходило, — Нам нужно поговорить. Хаято проснулся, и вам нужно его видеть».

Дайчи присел на футоне в полудрёме, щурясь на свою дочь, — «А? Уже? Солнце ж только встало— Что такое, Мизуки?»

Мизуки скрестила руки, пытаясь балансировать словами осторожно, — «Это... ну, сложно объяснить, я бы лучше показала. Но он живой, и здоровый, вроде. Просто... вы лучше подготовьтесь, там есть на что посмотреть».

Аяко пошевелилась следующей, потирая глаза, — «Там? Мизуки, о чём ты вообще? С ним точно всё хорошо?»

Мизуки слегка повернула голову, слегка улыбнувшись, — «Я бы правда хотела легко всё объяснить, но... это трудно, но я обещаю, он в порядке, в целом. Почти. Вы сами всё поймёте, просто не паникуйте и не пугайте его. Можете думать об этом, как... о странном подарке судьбы».

Дайчи потёр глаза и зевнул, хотя вот его брови беспокойно нахмурились, — «Мизуки... ты и сама звучишь встревоженной».

Она усмехнулась, покачав головой, — «Ну я же всё ещё человек, пап. Но я правду говорю, всё не так плохо, как это может звучать. Но... это то, что может удивить. Просто следуйте за мной».

Они оба обменялись озадаченными взглядами, явно сбитые с толку одновременно и игривой и серьёзной стороне Мизуки, — «Ладно, хорошо. Теперь, показывай», — сказала Аяко.

Мизуки коротко кивнула, затем повернулась к двери, — «Ага, пошли. Просто постарайтесь не реагировать слишком бурно, ладно?»

И с этим они втроём покинули комнату, направившись по короткому коридору к комнате Хаято. А сам он—нет, она—сидела, сгорбившис на футоне, всё ещё обмотанная в одеяло. Её сердце колотилось так громко, что у неё закладывало уши, но сколько бы она не пыталась сжимать глаза или щипать себя, сон не заканчивался, а её тело не возвращало прежнюю форму.

И когда из коридора донеслись шаги, она вздрогнула. А в следующий миг Мизуки вошла в комнату, слегка кивнув своей, теперь уже, сестре, следом за ней вошли и Дайчи с Аяко, тут же обратив внимание на Хаято, сжавшейся под одеялом, словно пытаясь скрыться от самой реальности.

Лицо Дайчи тут же озарилось удивлением, его глаза округлились, а рот слегка отвис, — «Хаято...?» — прошептал он осторожным голосом, словно пытаясь не разбить что-то хрупкое.

Тем временем Аяко прикрыла рот рукой, оглядев девушку, которая ещё вчера, по-видимому, была её сыном — «Боже мой, Х-Хаято?» — пробормотала она, разрываясь между удивлением и неверием.

Мизуки же выступила вперёд, демонстративно прочистив горло, — «Вот видите? Всё хорошо, просто... небольшое обновление. Вы, главное, не волнуйтесь. Он—в смысле она—вроде бы в порядке».

Хаято резко вдохнула, словно пытаясь запротестовать, но слова так и не последовали. Присутствие Мизуки, конечно, давало тот необходимый эффект спокойствия в этих неизвестных водах, но это не особо помогло дальнейшим попыткам объяснения найти хоть какую-то ясность.

Подобное изменение в человеке казалось чем-то фантастическим, и тем не менее, вот оно прямо здесь, произошло прямо перед их глазами. Их собственный сын, их ребёнок за ночь перестал быть тем, кем был рождён.

Комната ещё надолго погрузилась в тишину, и пока бледный утренний свет заливал комнату, рынок снаружи уже пробуждался, сменяя звуки утренних птиц стуком открывающихся ставен, гомоном продавцов и велосипедными звонками.

Дайчи в это время расхаживал по комнате, потирая лоб, пока в итоге не остановился у стола Хаято, — «Я всё ещё не могу понять, как это могло произойти? Всего за ночь? И вы хотите сказать, что это всё из-за лихорадки?» — сказал он грубым тоном. Он не был зол, здесь не на что было злиться, но он был в смятении.

Аяко же сидела на коленях возле Хаято, глядя на своего мужа встревоженным взглядом, — «Я знаю, мне тоже трудно это понять, но послушай. Он... она выглядит здоровой, дышит ровно, и в сознании, просто...», — она прервалась, метнув короткий взгляд между Хаято и Мизуки, так и не решившись полностью озвучить вопрос, что вертелся на языке.

В итоге Хаято ответила первой, тихонько прошептав, — «Я правда не знаю, как это произошло. Я просто проснулся и... вот это», — она беспомощно пожала пожала плечами, кивнув вниз на собственное тело. Ни одно из объяснений не казалось правильным, но никто из них не знал, что ещё сказать.

Тем временем Мизуки оперлась на стены сёдзи с телефоном в руке, периодически поднимая взгляд на Хаято, словно сравнивая её с чем-то, что она читала, — «Эй, перестань так пялиться на свои руки, — вдруг сказала она с усмешкой, — ты всё ещё... ты. Просто симпатичнее».

Через мгновение она вернулась к телефону, и спустя ещё минуту чтения она вздохнула, — «Итак, что мы имеем... в местных источниках я почти ничего подобного найти не смогла, — сказала она, вновь подняв взгляд на Хаято, — Тем не менее, я нашла упоминания о подобных случаях. Там всё так же; лихорадка, потеря сознания, а потом вдруг бам, и новое тело».

Хаято вздрогнула от фразировки, но Мизуки ухмыльнулась, — «Судя по всему, это что-то редкое. Очень редкое, но, кажется, правительство в курсе и, по всей видимости, даже имеет какие-то методы работы с этим, — заявила она, вновь взглянув на экран телефона, — Но нам, по всей видимости нужно будет направиться в столичную больницу, чтобы разобраться».

Дайчи нахмурился, вздохнув, — «В столичную больницу? В таком случае придётся ехать на поезде».

Мизуки пожала плечами, — «Так и есть. я не знаю, принимают ли наши местные больницы такие случаи, но я точно находила справку о том, что одна Токийская больница принимает таких пациентов», — сказала она, взглянув между родителями.

Аяко слегка поёрзала, затем погладила Хаято по руке, — «Если нужно, мы поедем в Токио. Но давайте сначала успокоимся и составим план. Нам не стоит сильно торопиться».

Каждый в комнате согласно кивнул, и даже Хаято, кажется, в знак согласия высунулась из-под одеяла. А затем обсуждение перешло к более осмысленным темам. Они вчетвером обсуждали план, стоит ли избегать соседей, что одеть, когда выходить и так далее.

Хаято отвечала, когда её спрашивали, как она себя чувствует, кивала, когда было нужно, но в основном слушала. Мизуки же несколько раз поддразнила её то о том, то о сём, помогая своей новоиспечённой сестре расслабиться.

В конце концов обсуждение окончилось, а родители ушли, чтобы открыть магазин, пока Хаято осталась в своей комнате, пытаясь хоть как-то привыкнуть к своему новому телу. Мизуки вышла вместе с ними, но вернулась уже через мгновение, держа два небольших свёртка ткани, — «Вот, держи, — сказала она, разворачивая чистый комплект нижнего белья, состоящего из простого спортивного бюстгальтера и совершенно непримечательных трусов, — Тебе пригодятся, если ты, конечно, не хочешь весь чесаться. О размерах не волнуйся, они старые. И чисты, просто одевай, пока сойдёт».

Хаято помедлила мгновение, беря ткань так, словно это было преступлением, — «Я д-даже не знаю—»

Мизуки фыркнула и тут же шлёпнула его по лбу, — «Боже, тут не нужна инструкция, просто нацепи их на себя, там нет ничего, кроме ткани, — заявила она, уперев руки в бока, — они не кусаются, прекрати вести себя так, будто бомбу разминируешь».

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, оставив Хаято одну. В конце концов она смогла одеться, стараясь как можно меньше смотреть на себя в процессе, хотя ощущение веса на груди всё равно заставило его лицо вспыхнуть густым румянцем, но худшее осталось позади.

***

Остаток дня она провела бродя по комнате и пытаясь как-нибудь собраться с мыслям. План на завтра уже был составлен, а пока ей приходилось лишь бороться со скукой, которая нахлынула от необходимости оставаться взаперти.

Она пыталась прочесть одну из своих манг, но так и не смогла найти удобную для себя позицию, которая, при этом, не ощущалась бы странно. Пыталась убраться в комнате, но в итоге только спотыкалась о свои же ноги.

Уже к вечеру, когда рынок начал затихать, а радостный шум птиц вновь оказался слышимый, Хаято сидела на своём футоне, перекусывая закусками, которые принесли её родители, параллельно рисуя в своём альбоме — ничего особенного, случайные фигуры, завихрушки, чиби фигурка человека на краю обрыва.

Позади фигуры глубокая тьма, а внизу мутная неизвестность. Этот рисунок получился почти случайно, случайная мысль, движение руки, и вот оно. Она долго смотрела на рисунок, прежде чем испустить дрожащий вздох, прежде чем закрыть альбом и опустить лицо в одеяло.

А тем временем внешний мир, казалось, остановился, когда солнце начало медленно садится. К тому времени первоначальный шок немного прошёл, оставив за собой лишь эмоциональное истощение и тревожный взор на туманное будущее, лежащее прямо на дне обрыва, который открылся этим весенним утром.

Хаято отложила альбом и легла под одеяла, уставившись в потолок. Её мысли блуждали, сменяясь то страхом, то неуверенностью. Завтрашний день был последним днём, когда она у неё был хоть какой-то план — ранний подъём, поезд в Токио, больница, и обещание хоть какого-то смутного разъяснения.

А что будет потом?

Она и сама не знает. Она не знала, какой ответ получит в Токио. Она не знала, сможет ли вернутся к прежней жизни или всё покатится ещё больше под откос? Она не знала, есть ли путь обратно, или же она заперта в этом, неизвестном ей, теле.

Но сейчас она, хоть и с трудом, но позволила себе не думать об этом хоть на какое-то время. Усталость уже начала брать вверх, а веки тяжелели, и вскоре нежный ритм её дыхания и ночной шум рынка снаружи сморили её в тёплый, едва ли спокойный сон.

И вот так Сиракава Хаято начала своё путешествие, не зная, куда оно её приведёт, не зная, что её ждёт впереди. И совершенно не имея понятия о том, как ей жить в теле, которого она никогда не имела. Будущее было туманно, оно выглядело страшно, но любой туман рано или поздно рассеивается.