Тихие Омуты Вечности

Глава 1

Солнце, существо по своей природе бестактное и лишенное всякого понятия о приличиях, в очередной раз совершило акт неслыханной дерзости — оно начало всходить. Его первые, еще бледные и неуверенные лучи просочились сквозь щели в тяжелых бархатных шторах, некогда бывших цвета густой венозной крови, а ныне выцветших до оттенка пересушенной свеклы. Один такой луч, особенно наглый, прокрался к старинной кровати с резными столбиками и ткнулся прямо в лицо спящему.

Пробуждение для графа Аларика фон Фейнсблута, в миру известного как Афанасий Иванович, уже давно перестало быть готическим ритуалом. Века назад он восставал от сна, влекомый неутолимой жаждой, с симфонией тьмы в душе и предвкушением охоты. Теперь же его возвращение в мир живых (или, точнее, не-мертвых) сопровождалось совершенно иной музыкой.

Первой нотой в утренней увертюре был не зов крови, а тупая, ноющая боль в пояснице. Она зарождалась где-то в глубине древних позвонков и медленно расползалась по всему телу, словно дешевое вино по скатерти. Граф застонал — тихо, аристократично, но с таким страданием в голосе, будто ему зачитали свежий сборник стихов современного поэта-авангардиста.

— О, великая ночь, — прошептал он в подушку, — неужели твои объятия так коротки, а хватка этого безжалостного утра так сильна?

— Утро тут ни при чем, — раздался с подоконника скрипучий, исполненный вселенского скепсиса голос. — Это твои межпозвоночные диски, граф. Они, как и твои иллюзии о собственном величии, давно стерлись в порошок.

Афанасий Иванович с трудом приоткрыл один глаз. На подоконнике, в полосе наглого солнечного света, развалился огромный черный кот. Его лоснящиеся бока не оставляли сомнений в том, что мышей он последний раз видел в гастрономическом, а не охотничьем контексте. Это был Карбофос.

— Карбофос, — выдохнул граф, — неужели нельзя начать день без твоего экзистенциального яда? Хотя бы раз. Ради нашего многовекового знакомства.

— Во-первых, не многовекового, а всего лишь сто двенадцать лет, не преувеличивай, — лениво потянулся кот, демонстрируя внушительное брюхо. — А во-вторых, яд — это единственное, что придает этому пресному миру хоть какой-то вкус. Посмотри на это. — Он кивнул массивной головой в сторону окна. — Опять эта назойливая люминесценция. Роса. Пение каких-то пернатых идиотов. Никакого уважения к вечной тьме и личному пространству. Просто безвкусица.

Аларик снова застонал и предпринял героическую попытку сесть. Кровать под ним издала такой жалобный скрип, что, казалось, само дерево вспоминало лучшие годы, когда было еще живым и росло в лесу.

— Я, между прочим, граф Аларик фон Фейнсблут! — произнес он, опираясь на локоть. Эта фраза была его последним бастионом, его знаменем в битве с унылой реальностью. — Я пил вино из кубков дожей, танцевал с австрийскими принцессами и одним своим взглядом обращал в бегство целые турецкие гарнизоны!

— А теперь не можешь без кряхтения дойти до уборной, — безжалостно парировал Карбофос, не открывая глаз. — Принцессы давно стали прахом, дожи — историческим анекдотом, а турки наладили прекрасный туристический бизнес. Мир движется дальше, граф. Только мы с тобой застряли в этой пасторальной дыре. И, кстати, о движении. Завтрак. Мой организм, в отличие от твоего, еще способен испытывать здоровое чувство голода, а не только фантомные боли по былому величию.

Граф, наконец, сел, свесив с кровати тощие, аристократически бледные ноги. Он оглядел свою спальню: потрескавшаяся на потолке лепнина, паутина в углу, которую он оставлял для антуража, и гора книг на тумбочке — от трудов средневековых алхимиков до справочника садовода-любителя.

Да, мир и впрямь двигался дальше. А он... он просто жил. Очень-очень долго.

Собравшись с духом, Афанасий Иванович встал. Поясница предательски хрустнула.

— Симфония старых костей, — промурлыкал Карбофос с подоконника. — Произведение в трёх частях: скрип, хруст и тихое проклятие. Браво, маэстро.

— Остряк, — буркнул граф, нащупывая ногами стоптанные домашние туфли с помпонами. Он подошел к окну и отодвинул тяжелую штору.

Деревня "Тихие Омуты" просыпалась. Над речкой стлался туман, из трубы соседнего дома уже вился дымок, а на огороде напротив маячила сгорбленная фигура в нелепой шляпе. Филимон, их сосед-огородник.

На мгновение лицо графа смягчилось. Он смотрел на этот мирный, сонный пейзаж, и боль в спине, кажется, стала чуть тише. Было в этой утренней безвкусице, как выражался Карбофос, что-то... настоящее.

— Ну что, граф? — не унимался кот. — Будем созерцать эту пасторальную идиллию до второго пришествия, или все-таки почтим своим вниманием Бурёнку? Ее вымя, я полагаю, уже достигло критической массы.

Афанасий Иванович вздохнул, поправил свой старинный шелковый халат и решительно направился к двери.

— Идем, гурман, — сказал он. — Время для священного ритуала.

Утро графа фон Фейнсблута начиналось.

Глава 2

Скрипнув семью половицами из двенадцати, граф и лениво следующий за ним Карбофос спустились на первый этаж. Воздух здесь был прохладнее и пах иначе: не пыльными книгами, а сушеными травами, древесиной и чем-то неуловимо-сладковатым, металлическим. Этот запах вел их на задний двор, к приземистому, но на удивление крепкому сараю, который Афанасий Иванович именовал не иначе как "хранилищем моего нектара".

— Подумать только, — бубнил Карбофос, переваливаясь через порог. — Сотни лет назад твои предки штурмовали замки, чтобы добраться до сонных артерий принцесс, а ты штурмуешь эту развалюху ради коровы. Эволюция, ничего не скажешь.

— Не богохульствуй, — строго, но беззлобно ответил граф, снимая с гвоздя идеально чистое эмалированное ведро. — Бурёнка — это не просто корова. Это произведение искусства. Плод алхимического гения и гастрономического компромисса.

Едва он открыл массивную дверь сарая, как изнутри донеслось тихое, мелодичное мычание. В просторном стойле, на свежей соломе, стояла она. Бурёнка. На первый взгляд — обычная корова пестрой масти, с большими, влажными и печальными глазами. Но в этих глазах таилась мудрость, не свойственная ее сородичам. Она не жевала бездумно жвачку; она, казалось, размышляла о вечном.

Рядом с ее кормушкой стояла миска, полная не сена, а... мышей. Толстых, откормленных полевых мышей, которых граф скупал у деревенских мальчишек по десять рублей за хвост.

— Здравствуй, моя жемчужина, — проворковал Афанасий Иванович, подходя к корове и нежно почесывая ее за ухом. — Ты хорошо спала, моя прелесть?

Бурёнка в ответ лишь тихо вздохнула, обдав графа теплым запахом парного... ну, не молока.

Карбофос фыркнул и запрыгнул на перегородку стойла, устроившись там, как театральный критик в ложе.

— "Жемчужина", — передразнил он. — Эта "жемчужина" вчера сожрала целого крота. Я лично видел. У него был такой сложный осознанный, философский взгляд, а она его — хрум! И все. Варварство.

Граф проигнорировал его выпад. Он с благоговением поставил под вымя ведро, присел на низенькую скамеечку и прикоснулся к соскам. Его длинные, тонкие пальцы, которые когда-то играли на клавесине и сжимали эфес шпаги, теперь двигались с профессионализмом заправской доярки.

В ведро полилась первая струйка. Но была она не белой и не желтоватой. Густая, темно-вишневая жидкость с тихим шипением ударилась о дно. Это была кровь. Теплая, свежая, отфильтрованная и обогащенная уникальным организмом Бурёнки.

Афанасий Иванович закрыл глаза от удовольствия. Конечно, это была не кровь юной девы, пьющей только родниковую воду и читающей французские романы. В букете этого напитка отчетливо слышались нотки полевых трав, дождевых червей и легкий привкус мышиного отчаяния. Но за неимением гербовой, как говорится, пишут и на простой.

— Н-да, — протянул Карбофос, наблюдая за процессом. — "Винтаж" урожая вчерашних грызунов. Интересно, терруар сегодняшнего дня чем-нибудь отличается? Может, мыши из-под амбара придают напитку более ореховые нотки, чем те, что с луга?

— Ты ничего не понимаешь в тонких материях, — с наслаждением прошептал граф, не прекращая своего дела. — Это эликсир. Квинтэссенция жизни, пусть и такой маленькой. Каждый глоток напоминает мне о том, что даже в самых крохотных созданиях бьется горячее сердце.

— Ага, которое Бурёнка успешно останавливает, — съязвил кот. — Ты бы лучше ей кроликов покупал. Говорят, от них напиток получается более легким и диетическим. А то у тебя от мышей уже холестерин на щеках проступает.

Ведро наполнилось примерно на треть. Граф с нежностью похлопал Бурёнку по теплому боку, поднялся и с почти ритуальной осторожностью взял свою добычу.

— Спасибо, моя хорошая, — сказал он корове. Та в ответ моргнула своими бездонными глазами, словно понимая всё.

Афанасий Иванович направился к выходу из сарая, неся ведро так, словно это был Святой Грааль. Карбофос спрыгнул со своего наблюдательного поста и потрусил следом.

— Ну что, граф, — сказал он, обгоняя вампира и задирая хвост трубой. — Теперь можно приступать к дегустации? Или мы сначала произнесем хвалебную оду пищеварительной системе этой парнокопытной лаборатории?

Глава 3

Кухня графа фон Фейнсблута была под стать всему дому — величественная в своей былой задумке и трогательная в нынешнем упадке. Огромный, почерневший от времени очаг, в котором сейчас сиротливо лежала горстка золы, мог бы зажарить целого быка. Длинный дубовый стол, испещренный трещинами, как карта древних дорог, помнил пиры с участием десятков гостей. Теперь же за ним сидел лишь один мертвый аристократ и один слишком живой кот.

Афанасий Иванович поставил драгоценное ведро на стол с такой осторожностью, будто оно было сделано из тончайшего венецианского стекла. Карбофос тут же запрыгнул на стул напротив, уселся, обернув себя хвостом, и принял вид строгого судьи, готового вынести приговор.

— Изысканная подача, — проскрипел он. — Эмалированное ведро с легким сколом на ободке. Коллекция "Сельский шик", осень-зима. Очень смелое решение. Твои предки, пьющие из золотых кубков, инкрустированных рубинами, аплодировали бы стоя. В гробах.

— Эстетика в глазах смотрящего, — парировал граф, доставая из резного буфета свой любимый бокал. Это был последний уцелевший предмет из фамильного сервиза — тяжелый, из темного хрусталя, с выгравированным гербом рода фон Фейнсблут. Он протер его белоснежной (относительно) салфеткой и с благоговением зачерпнул из ведра.

Темно-вишневая жидкость наполнила бокал, играя на свету глубокими, насыщенными тонами. Граф поднес его к носу, вдыхая сложный букет.

— М-м-м, — протянул он с наслаждением. — Слышишь? Легкие нотки паники, терпкий привкус отчаяния и долгое, землистое послевкусие. Сегодняшний урожай особенно хорош. Полагаю, это были мыши из-под старого сарая Филимона. У них всегда более изящный вкус.

— Мне бы твои проблемы, — вздохнул Карбофос, демонстративно глядя на свою пустую миску, стоящую на полу. — Пока ты тут наслаждаешься "изящным вкусом", мой организм переживает вполне реальную трагедию голода. Где мои сливки? Где моя порция свежайшей сметаны, которую ты вымениваешь у бабы Мани на свои "целебные настойки"?

Граф, не спеша, сделал первый, маленький глоток. Блаженство растеклось по его венам, прогоняя утреннюю скованность и боль в пояснице. Он почувствовал, как древние клетки его тела наполняются энергией.

— Сначала — духовная пища, затем — телесная, — произнес он, делая еще один глоток. — В этом и есть гармония бытия, мой друг.

— Гармония бытия — это когда в миске есть еда! — возмутился кот, ударив хвостом по спинке стула. — Вся твоя философия заканчивается там, где начинается мой пустой желудок. Давай, граф, шевелись! А то я начну питаться обивкой с кресел. Она, конечно, жестковата, но в ней, знаешь ли, тоже есть свои "нотки паники". Паники моли.

Вздохнув, Афанасий Иванович поставил бокал и направился к старому леднику. Он достал оттуда пузатую банку со сливками и щедро плеснул в миску Карбофоса. Кот, мгновенно забыв о своем негодовании, спрыгнул на пол и с утробным урчанием принялся за трапезу, работая языком с такой скоростью, что, казалось, пытался создать в миске миниатюрный водоворот.

Граф вернулся к столу и своему завтраку. Несколько минут в кухне царила идиллия — было слышно лишь мерное лакание кота и аристократическое причмокивание вампира.

— Знаешь, — нарушил молчание Афанасий Иванович, глядя в окно на просыпающуюся деревню, — иногда мне кажется, что я мог бы прожить так еще тысячу лет. Утро, Бурёнка, ты со своим ворчанием... В этом есть какая-то... стабильность.

— Стабильность — синоним скуки, — пробурчал Карбофос, не отрываясь от миски. — Ты называешь это "стабильностью", а я — "днем сурка". И, кстати, о сурках. Вчера видел одного у забора Аграфены. Очень упитанный. Может, предложишь Бурёнке на десерт? Для разнообразия рациона.

Не успел граф ответить, как со стороны того самого забора, отделявшего их участок от соседского, донесся странный звук. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался завести бензопилу, но вместо этого издавал громкое, ритмичное заклинание на латыни с вологодским акцентом. А затем раздался оглушительный хлопок, от которого зазвенел хрустальный бокал на столе, и в небо взвился столб ядовито-розового дыма.

Карбофос оторвался от сливок и поднял голову. Его усы подрагивали.

— Ну вот, — с обреченным вздохом сказал кот, облизываясь. — Понедельник. Аграфена опять пытается приворожить почтальона.

Глава 4

Граф Афанасий Иванович медленно поставил свой хрустальный бокал на стол. Он не вздрагивал и не суетился — за столетия жизни его нервная система выработала иммунитет к внезапным взрывам, особенно если они происходили по соседству с предсказуемой регулярностью. Он лишь прикрыл глаза и сделал долгий, скорбный выдох, словно дегустировал не кровь, а саму горечь бытия.

— Если бы я получал по монете каждый раз, когда она пытается приворожить этого несчастного Ивана Петровича, я бы уже выкупил обратно все свои трансильванские поместья, — произнес он устало. — Вместе с крепостными.

— И построил бы там молочную ферму имени Бурёнки, — подхватил Карбофос, долизав остатки сливок. — Ладно, сиди здесь, аристократ. Предавайся меланхолии. А я, как существо любопытное и ответственное, пойду проверю, не нужна ли первой ведьме на деревне помощь. Вдруг ее там удобрениями присыпало.

С этими словами кот, оторвавшись от своей миски, с несвойственной ему прытью шмыгнул в приоткрытую дверь, ведущую на задний двор.

Граф, оставшись в одиночестве, допил свой завтрак и тоже поднялся. Долг вежливости, пусть и многовековой, требовал удостовериться, что соседка не превратила себя в поганку или, что еще хуже, не разнесла забор. Он накинул на плечи старый, но безупречно чистый бархатный халат и вышел на крыльцо.

Картина, открывшаяся его взору, была феерической. Розовый дым, пахнущий одновременно жженой карамелью, валерьянкой и легким отчаянием, медленно рассеивался над огородом соседки. Посреди грядок с капустой, в эпицентре магического катаклизма, стояла сама Аграфена Кузьминична.

На вид ей можно было дать лет семьдесят, а можно и все семьсот. Сухонькая, с лицом, похожим на печеное яблоко, она, тем не менее, держалась с королевским достоинством. Сегодняшний ее образ был продуман до мелочей: на голове — алый платок, повязанный на манер голливудских див 50-х, поверх старого ситцевого платья был надет леопардовый кардиган с блестками, а на ногах красовались резиновые калоши, в которые были воткнуты по одному перу из хвоста соседского петуха. Видимо, для гламура.

Лицо ведьмы было покрыто розовой копотью, а в седых волосах, выбившихся из-под платка, застрял обгоревший лепесток ромашки. Она держала в руках дымящийся медный таз и с сокрушенным видом смотрела на дорогу.

— Опять не сработало, — прокряхтела она, заметив графа. — Афанасий, ты представляешь? Я же все по рецепту делала! Роса с семи лепестков, волос почтальона Ивана (стащила с его кепки, пока он мне пенсию отдавал), щепотка сушеного папоротника... А оно — бабах! И все. Иван даже не обернулся. Только велосипед его, кажется, быстрее поехал.

Граф медленно подошел к невысокому штакетнику, разделявшему их владения. Карбофос уже сидел на столбике забора, умывая лапой перепачканную в розовой саже морду.

— Аграфена Кузьминична, голубушка, — мягко начал Афанасий Иванович. — Может быть, вселенная таким образом намекает, что сердцу Ивана Петровича милее не магия, а стакан холодной воды в жаркий день?

— Философия! — отмахнулась ведьма, вытряхивая из таза остатки неудавшегося приворота. — Это все потому, что волос был с кепки! Неэнергичный он. Надо было прядь с головы... Но он же лысый, как коленка! Где ж там прядь взять?

— А вы не думали, — встрял в разговор Карбофос, — что проблема не в волосе, а в объекте? Иван Петрович женат тридцать лет. У него семеро внуков и аллергия на валерьянку. Вы для него — статистическая погрешность в маршрутном листе.

Аграфена смерила кота испепеляющим взглядом.

— Цыц, блохастый циник! Что ты понимаешь в любви? Я женщина в самом соку! Мне нужен мужчина, опора! А этот твой хозяин, — она кивнула на графа, — все равно, что памятник самому себе. Стоит, не шелохнется. Никакой романтики.

— Я предпочитаю называть это "эмоциональной стабильностью", — невозмутимо поправил граф.

— Вот-вот! — подхватила Аграфена. — А мне нужна "эмоциональная нестабильность"! Чтобы страсть, интриги, ревность к телеграфному столбу! Чтобы стихи читал под луной! Ну, или хотя бы забор поправил. А то совсем покосился.

Она с тоской посмотрела на свой забор, потом снова на дорогу, по которой уже давно скрылся почтальон, и тяжело вздохнула.

— Ладно, пойду отмываться. Вечером зайду к тебе, Афанасий, за солью. А то моя вся на зелье ушла. И за советом. Может, на тракториста Федьку переключиться? Он, конечно, не такой утонченный, как Иван, зато волосы есть. Цельная копна. Будет где разгуляться.

С этими словами Аграфена Кузьминична, звякнув тазом и сверкнув леопардовым кардиганом, удалилась в свою избушку, оставив после себя лишь легкий запах карамели и несбывшихся надежд.

Граф проводил ее взглядом, покачал головой и посмотрел на кота.

— И так — каждое утро понедельника, — констатировал Карбофос, спрыгивая с забора. — А ты говоришь "стабильность". У нас тут, граф, не жизнь, а бразильский сериал. Пойдем, что ли, кофейку выпьем. Кровяного.