Тихий дом

Дождь начался ровно в тот момент, когда Лёва вышел из подъезда. Не с неба — с неба как раз светило хилое осеннее солнце. Дождь капал с козырька второго этажа, с вывески «Продукты 24/7», с голых веток клёна у забора. Точечно. Будто облако решило умереть именно здесь, растянувшись в длинную мокрую тряпку над его головой.

Лёва вздохнул. Опять совпадение. Вечно с ним такое. Надел новую куртку — обязательно птица пролетит и отметит. Решил порадовать маму цветами — за полквартала до дома букет вянет на глазах, будто его в кипяток сунули. А вот грустно стало — вокруг лужи появляются, даже если две недели не было осадков.

Он отряхнул капли с куртки и зашагал к остановке. Город пах мокрым асфальтом, бензином и чьей-то одинокой жареной картошкой из открытой форточки. Привычный запах. Запах дома.

— Лёв, слышь, иди сюда!

У ларька с шаурмой, кутаясь в тонкую ветровку, стоял Витька. Витька всегда знал, где что плохо лежит, и всегда улыбался так, будто только что провернул дельцу, даже если просто стоял и курил.

— Чего? — Лёва подошел.

— Ты опять свою погоду с собой принёс? — Витька кивнул на сухой асфальт вокруг ларька и на мокрую тропинку за Лёвой. — Смотри, у тебя за спиной след мокрый. Ты что, из лужи вылез?

Лёва оглянулся. И правда, за ним — сырая дорожка, метров пять, а дальше асфальт сухой. Он пожал плечами.

— Наверное, с крыши накапало. Или я через что-то прошёл.

— Через что, через душ Шарко? — фыркнул Витька, затягиваясь. Сигарета его дымила как-то яростно, с шипением, будто тлел не табак, а порох. — Короче, слушай сюда. Есть дело. Мне один знакомый нужен — человек большой, внушающий доверие. Ты вот роста немаленького. Постоишь, покиваешь. Деньги хорошие.

— Что стоять? — Лёва нахмурился.

— Ну, как бы охрана. Вид такой... солидный. — Витька выдохнул дым кольцами. Кольца зависли в воздухе неестественно долго, превращаясь в бледные, расплывающиеся нимбы. — Ты же не боишься, если что-то пойдёт не так?

— А что пойдёт не так?

— Ничего не пойдёт! — Витька резко стряхнул пепел, и сигарета в его руке погасла, будто её щёлкнули по фильтру изнутри. — Я ж говорю — просто постоишь. Для психологии. Чтоб уважали.

Лёва чувствовал подвох. Он всегда чувствовал подвох, но как рыба чувствует воду — то есть не мог объяснить, где именно он, и что с этим делать. Просто смутное ощущение тяжести в животе.

— Не знаю, Вить. Мне мама говорила с твоими делами не связываться.

— Ой, мама, мама, — скривился Витька. В его голосе прозвучало не злорадство, а какая-то усталая, знакомая всем им с детства усмешка. — Лёв, тебе уже двадцать два. Пора бы из пелёнок вылезти. А то так и будет: мама не велела, Витька плохой, а сам на трёх работах горбатишься, чтобы за старую «девятку» рассчитаться. Жизнь, братан, она мимо проходит. Видишь?

Он широким жестом обвёл улицу. И в этот момент прямо над ним, с чистого неба, с громким шлепком упала тяжёлая капля ему на макушку. Витька вздрогнул, выругался, вытер лысеющую голову.

— Видишь? Даже небо на тебя срет за твою покорность, — пробормотал он уже без прежнего пафоса. — Ладно, думай. Я вечером зайду.

Витька шмыгнул за угол, и Лёва остался один с мокрым пятном на асфальте и странным чувством, будто он только что уклонился от чего-то тяжёлого и липкого, но не увидел, от чего именно.

Автобус пах старым пластиком, сыростью и чьим-то дешёвым сладким парфюмом. Лёва устроился у окна, уткнулся лбом в холодное стекло. Мысли текли медленно, как тягучая слюна.

Работа. Сегодня пятница, разгрузка вагона с бананами. Будет пахнуть фруктовой гнилью и железом. Потом поездка на другой конец города — помочь дяде Коле с ремонтом в гараже. Дядя Коля всегда ворчал, но платил наличными и кормил пельменями. А вечером... вечером Лёва хотел зайти в зоомагазин, посмотреть на рыбок. Они успокаивали. Просто плывут туда-сюда. Без дел, без разговоров.

На остановке «Центральный рынок» в автобус ввалилась старуха с тележкой и двумя котами в клетке. Коты орали душераздирающе. Старуха устроилась рядом с Лёвой.

— Везу усыплять, — хрипло сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Аллергия у внучки открылась. А они, твари, чуют, наверное. Орут, как по покойнику.

Лёва почувствовал знакомый, тугой узел под рёбрами — жалость. Глубокая, бездонная, как колодец. Коты, которым светит один путь — в синюю камеру, в безболезненный укол и вечный сон. Старуха с потрескавшимися от мороза руками, которая тоже, наверное, не спала ночь. Даже внучка с аллергией — ей, наверное, тоже плохо и стыдно.

Узел затягивался туже. В глазах потемнело. Лёва глубже вжался в сиденье.

И вдруг коты замолчали. Резко, будто им рот заткнули. Один, рыжий, тыкался мордой в прутья клетки и смотрел прямо на Лёву. Второй, чёрно-белый, начал громко и ритмично мурлыкать.

Старуха аж подпрыгнула.

— О, господи! Успокоились! Может, перед смертью просветлели? — она хмыкнула, но в голосе прозвучало облегчение.

А Лёва заметил другое. В кармане его старой куртки что-то шевельнулось. Он сунул руку внутрь и нащупал там стебель, листья... Вытащил. Это был тюльпан. Совсем хлипкий, домашний, из горшечных. Но он был жив. А главное — его там вчера не было. Лёва точно помнил, что в кармане лежали только дырявые перчатки и скомканная конфетная обёртка.

Цветок был тёплым. Будто только что сорвали с клумбы под солнцем.

Он сидел, держа в руках необъяснимый тюльпан, и смотрел, как старуха выходит с тихими котами на остановке у ветстанции. Узел под рёбрами медленно рассосался, оставив после себя пустоту и лёгкую тошноту. Как всегда.

Работа прошла в тумане. Бананы, крики бригадира, липкий сок на руках. Дядя Коля в гараже что-то бубнил про молодёжь и «этих твоих волновиков», которые, мол, цены на всё вздули.

— Вон, на свалке, говорят, один такой устроился, — хрипел дядя Коля, затягивая гаечный ключ. — Мусор чистит. Шоб не задохнуться — воздух вокруг себя шевелит. Зарплату ему двойную платят! А я что? Я сорок лет дышал этой пылью, и ничего!

Лёва кивал, думая о своём. О Витькином «деле». О котах. О цветке, который он засунул в банку с водой у себя на подоконнике. Он стоял там, ярко-красный, не по сезону, и выглядел как обвинение.

Вечером, возвращаясь домой, он купил у бабки у метро пирожок с картошкой. Бабка смотрела на него пристально, своими мутными, будто засыпанными песком глазами.

— Ты, сынок, осторожней ходи, — вдруг сказала она, сувая ему сдачу. — У тебя аура... вся в разводах. Как будто тебя мешалкой в озере поводили. Тебя тянет куда-то?

— Не-а, — честно сказал Лёва.

— Ну, — бабка махнула рукой. — Значит, скоро потянет. Бери пирожок, он сегодня... с сюрпризом.

Пирожок был обычным. Лёва съел его на скамейке у подъезда, глядя, как в окнах зажигается жёлтый, уютный свет. Его свет в квартире на пятом этаже ещё не горел. Мама в ночную смена.

Тишина. Покой. Ничего странного.

Он поднялся, зашёл в подъезд. В лифте пахло ржавчиной и чужими духами. Он нажал кнопку пятого этажа.

Лифт дёрнулся и поехал вверх. И вдруг — лампочка в плафоне над головой вспыхнула ослепительно ярко, с треском, и погасла. Кабина погрузилась в темноту, но не остановилась. Она продолжала ползти вверх, скрипя и поскрипывая. Холодный пот выступил на спине у Лёвы. Не страх даже, а предчувствие. Та самая тяжесть в животе.

Лифт встал. Дверь не открывалась. Он был в ловушке.

Лёва прислонился к стене, стараясь дышать ровно. Так, мама говорила. Паниковать нельзя. Нужно звонить. Он потянулся за телефоном в карман. В тот самый, где утром нашёл цветок.

Телефона не было.

Было что-то другое. Гладкое, холодное, прямоугольное. Он вытащил предмет на свет экрана своего смартфона, который лежал в другом кармане.

Это была пластиковая карта. Чёрная, матовая. На ней не было ни логотипов, ни имён. Только рельефный номер: 471-ВР/9, и в углу мелкая, едва читаемая надпись: «Тихий дом. Приёмное отделение».

Лёва замер. Он никогда не видел эту карту. Не брал. Не клал.

Лифт вдруг вздохнул, щёлкнул, и двери с скрежетом разъехались. Перед ним был его этаж, его знакомая дверь с облупившейся краской номер 27.

А в кармане лежал ключ от чего-то чужого. От какого-то «Тихого дома».

Он вышел из лифта. В квартире было темно и пусто. Он подошёл к окну, к банке с тюльпаном. Цветок за день не завял. Он будто светился изнутри своим алым цветом.

И тут в абсолютной тишине квартиры зазвонил его телефон. Необычный звонок — ровная, настойчивая сирена, которую он не устанавливал. На экране горела надпись: «Неизвестный вызов. Геолокация: не определена».

Лёва посмотрел на тюльпан. На чёрную карту в руке. На дрожащий экран.

Он принял вызов.

— Алло? — голос его прозвучал хрипло.

В трубке несколько секунд было тихо, только лёгкий шум, будто ветер в пустой трубе. Потом женский голос, ровный, профессиональный и без единой эмоции, произнёс:

— Леонид Сергеевич Воронов? Вас беспокоят из «Тихого дома». Мы зафиксировали несанкционированный эфирный всплеск категории «Омега» в вашем районе. Сегодня, в 18:47. Источник — вы. Вам необходимо явиться для обследования. Вам уже доставили пропуск.

Лёва смотрел на чёрную карту.

— Я... Я не понимаю. Категория чего? Это ошибка.

— Ошибки исключены, — голос не изменился. — Если вы не явитесь добровольно в течение 24 часов, будет применён протокол принудительного сопровождения. Для вашей же безопасности, Леонид Сергеевич. Вы представляете... неконтролируемый риск.

Щёлк. Связь прервалась.

Лёва стоял посреди тёмной кухни, сжимая в одной руке телефон, в другой — чёрную карту. За окном мир горел привычными огнями. Но что-то только что щёлкнуло. Сдвинулось. Как шестерёнка в огромном, невидимом механизме, который он только сейчас, в ледяном ужасе, начал ощущать под ногами.

Началось.