Тихий разговор с вечностью

Писатель Бенедикт Кац всегда считал, что литература — это тихий разговор с вечностью. Он садился за ноутбук ровно в семь утра и цедил из себя слова: по капле вылизывая каждую фразу, добиваясь хрустальной чистоты слога.

Его романы сравнивали с книгами Набокова, его метафоры — с полотнами Босха, но книги пылились на складах. Тираж первого романа (сто семьдесят три экземпляра) почти полностью приобрела его мать.

— Беня, — не глядя на него, говорил издатель, грызя яблоко, — твои тексты — как рыбий стейк для человека, который хочет «Доширак». Читателю нужны шедевры, а ты пишешь про экзистенциальную тоску венецианских зеркал. Напиши уже что-то стоящее.

В тот вечер Бенедикт смотрел на стопку своих книг и чувствовал, как внутри закипает чёрная, вязкая злость. Он не хотел популярности, он желал, чтобы его читали. Раскрывали книгу и проваливались туда с головой, забывая всё на свете.

— Ладно, — прошептал Кац, глядя на отражение в тёмном оконном стекле. — Вы хотели шедевра? Вы его получите!

Бенедикт решил написать роман, который будет внедрять текст в разум читателя. Он задумал не книгу, а словесный вирус. Перерыл груды фолиантов по психологии восприятия, гипнозу Милтона Эриксона, НЛП. Он выстраивал предложения как лесенки транса, изобрёл ритм текста, сбивающий дыхание читателя, синхронизируя его с дыханием героя в ключевые моменты. Использовал слова-якоря, которые при прочтении заставляли сердце биться чаще даже на нейтральных сценах.

Первый роман «Пустота внутри» — Кац писал месяц. Выверял каждую запятую, как мину, и когда книга вышла, случилось то, чего никто не ожидал.

Люди покупали её пачками. Читали взахлёб. А потом... перечитывали снова и снова. На форумах писали: «Я не могу уснуть, пока не перечитаю последнюю главу», «Мне кажется, я живу в этом мире». Один критик написал, что после прочтения чувствует странную апатию и желание смотреть на дождь, в точности как главный герой. Бенедикт усмехнулся в усы — его план сработал.

Второй роман «Зов бездны» — занял три недели. Сюжет оказался проще, гипноз — глубже. Тираж взлетел до небес. Бенедикт Кац стал главным писателем десятилетия.

Третий роман — десять дней. Четвёртый — неделя. Издатели носили его на руках. Деньги текли рекой. Бенедикта приглашали на ток-шоу, где он, уставший и бледный, смотрел в камеру и отвечал односложно, но зрители в студии плакали от восторга, просто глядя на него — текст проникал в их подсознание через экран.

Но за всё блага рано или поздно приходится платить. Кац чувствовал, как высыхает. Если раньше он искал слова в глубинах своей души, то теперь просто использовал технологии, став больше инженером, чем писателем.

И вот грянул час пик.

Издатель, тучный мужчина с сигарой, ворвался к нему в кабинет без стука.

— Беня! Золотце! Через два дня стартует международная книжная ярмарка в Москве. Нам нужен хедлайнер. Им станет твой новый роман «Стеклянный бог».

— Но рукопись ещё не готова, — растерялся Бенедикт. — Мне нужна неделя.

— Нет у нас недели! — завопил издатель. — Журналисты уже забили эфиры, типография ждёт файл! Беня, ты же гений, ты за две недели роман выдал! Сделай за ночь! Одна ночь, Беня! Ты сможешь! Ты же Кац!

Издатель хлопнул дверью.

Бенедикт остался один. За окном сгущались сумерки, он смотрел на чистый лист в мониторе: «Одна ночь! Как?»

Впервые в жизни Кац испугался. Раньше текст рождался из тишины и накопленного опыта, а теперь он должен выжать из пустоты шедевр. Бенедикт чувствовал себя опустошённым. Он понял, что выпил себя до дна тремя предыдущими книгами.

— Нет, — прошептал он. — Это не искусство, это наркотик, а я разносчик заразы.

Но жажда славы и страх сорвать дедлайн пересилили. Кац сел за клавиатуру в полночь. Пальцы застучали. Слова лились легко, слишком легко. Сюжет скользил, как по маслу. Герои были картонными, но он вплетал в текст магические паттерны, знал, что читатель этого не заметит, его накроют гипнотические волны.

Бенедикт писал, не чувствуя ни героев, ни себя, просто штамповал трансовый текст. Час ночи. Два. Три. Его глаза горели огнём... В пять утра, когда за окном забрезжил рассвет, он поставил точку. Роман был готов. Кац откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Перед ним на экране светился файл: «Стеклянный бог.doc». И вдруг Бенедикт почувствовал странную пустоту, не творческую, а физическую, будто из него вынули что-то важное.

— Странно, — подумал он. — Обычно после работы я чувствую себя героем.

Кац улыбнулся и открыл файл, чтобы вычитать первый абзац. Слова поплыли перед глазами: «Стеклянный бог смотрел на город пустыми глазницами. Он был прозрачен, и сквозь него проступали очертания домов, которые он должен был защищать...»

Бенедикт читал, и вдруг его пальцы, лежащие на клавиатуре, перестали ему подчиняться. Он хотел вздохнуть, но вдох не получился. Кац, с ужасом понял, что не может оторвать взгляд от монитора. Буквы светились ярче обычного, пульсировали в такт его замирающему сердцу. Он узнал этот ритм. Это был его собственный ритм транса, используемый для героев в момент наивысшего напряжения.

Кац хотел закричать, но голос пропал, хотел закрыть глаза — веки не слушались. Ужас накрыл его. Он создавал тексты, порабощающие волю, вплетал в них гипноз, но в эту ночь, работая на износ, сам не заметил, как перешёл грань и в состояние транса загипнотизировал самого себя. Его текст сомкнулся удавкой на его же горле…

Последним, что увидел Бенедикт Кац, был курсор — маленькая, наглая, мигающая палочка стояла в конце последнего предложения, как нож гильотины...

Роман «Стеклянный бог» вышел в срок. Критики назвали его «гипнотическим триллером, от которого невозможно оторваться». Читатели писали восторженные отзывы: «Я начал читать в метро и проехал свою остановку... и ещё пять следующих, не мог закрыть книгу, пока не дочитал до конца!»

И только редактор, получивший финальный файл, заметил странную деталь. Ранее в биографии автора он написал: «Жил в Москве». Теперь, там значилось: «Живёт в последнем предложении собственной книги».