Тихий свет.

Тихий свет

Хотару было ее имя, что значит «Светлячок». Оно идеально ей подходило. Не яркая, не кричащая, а мягкая, мимолетная точка света в густых сумерках городской жизни. Ее кафе, «Амбер», было таким же – маленьким, уютным гнездышком, затерянным в переплетении узких токийских улочек. Аромат свежемолотого кофе и ванильного экстракта смешивался с ее тихой, почти шепотом, фразой: «Ирасяймасэ» — добро пожаловать.

Она жила ритмом кофемашины, шелестом страниц книг, которые оставляли посетители, и тихими мелодиями. Ее улыбка была сдержанной, японской, глаза опущены, когда она принимала заказ, и подняты лишь на мгновение, чтобы встретиться с взглядом клиента. В этом быстром контакте было что-то безмерно доброе.

Он появился незаметно. Сначала просто мужчина у окна с ноутбуком, приходивший каждый четверг. Потом он стал приходить во вторник и в субботу. Он всегда заказывал черный кофе и никогда не читал, просто смотрел. На нее. Его звали Кенджи, но она этого не знала. Для нее он был «Клиент, черный кофе, стол у окна».

Кенджи увидел в ее легкой улыбке, адресованной седовласому профессору, обсуждение тайных страстей. В ее поклоне, когда она принимала чашку от молодого дизайнера, разглядел знак глубокой преданности. Ее смех, тихий, как шелест шелка, в ответ на шутку почтальона, стал в его воспаленном сознании доказательством ее легкомыслия. Он не просто наблюдал. Он собирал пазл предательства.

Хотару чувствовала взгляд. Он был тяжелым, липким, как густой сироп. Она пыталась не замечать, углублялась в протирание стойки, в проверку запасов. Иногда, украдкой, она видела его: невысокого, ничем не примечательного, с лицом, которое забываешь в ту же секунду, как отводишь глаза. Но его глаза… Они не забывались. Они были как два черных камня на дне высохшего колодца.

Однажды он оставил записку на салфетке: «Твоя улыбка должна быть только для избранных». Хотару скомкала ее и выбросила, сердце бешено колотясь. Она рассказала коллеге, та пожала плечами: «Странный тип, но что поделаешь, мы в сервисе». Она подумывала сменить работу, но «Амбер» был ее убежищем, ее маленьким миром.

Роковым стал вечер, когда в кафе зашел иностранец, потерявшийся. Высокий, улыбчивый американец с картой в руках. Хотару, стараясь помочь, минут десять объясняла ему маршрут, используя ломаный английский и жесты. Она улыбалась от смущения и желания быть полезной. Кенджи, сидя в своем углу, видел только одно: ее сияющие глаза, обращенные к другому. К чужаку. Это была последняя капля.

Он последовал за ней после закрытия, когда она шла через тихий парк к своей крошечной квартире. Он не кричал, не произнес ни одного обвинен

ия. Его молчание было страшнее любых слов. Он просто шагнул из тени, и в его руке мелькнул тусклый отблеск стали — обычный кухонный нож, такой же неприметный, как он сам.

Последнее, что увидела Хотару, было не его лицо, а ветку цветущей сакуры над его головой, нежно розовую в свете уличного фонаря. «Как красиво…» — мелькнуло в ее сознании, прежде чем светлячок погас навсегда.

Через две недели Кенджи стоял на новом кладбище на окраине города. Ее могила была еще свежей, земля рыхлой, камень — простым и скромным, с двумя иероглифами: «Хотару. Свет».

Он положил у основания стелы маленький горшочек с белыми хризантемами, символом смерти и верности в его искаженном мире. Ветер шелестел листьями, было тихо и пустынно.

Кенджи выпрямился и улыбнулся. Это была не широкая, торжествующая улыбка, а нечто куда более ужасное — спокойная, удовлетворенная, почти нежная гримаса. Он наконец-то обрёл покой. Шумный, неверный, сияющий для всех мир был теперь заперт под семью футами земли. Ее свет больше никому не принадлежал. Он был здесь, с ним, в тишине между ним и холодным камнем.

Он погладил надгробие ладонью, как когда-то мечтал погладить ее щеку.

— Теперь ты всегда только моя, — тихо прошептал он. — Идеальная.

И, повернувшись, он пошел прочь, унося с собой в сердце глубокое, леденящее удовлетворение. А на могиле Светлячка лежали белые цветы, похожие на осколки луны, и больше некому было их убрать.