Тихо плыл сом

Мерно помахивая плавниками, сом тихо плыл у дна возле берега.

Он не помнил, как был рожден. Да и не важно это. Никого из его братии подобные вопросы не волновали. И его тоже.

Когда-то он просто появился. Сначала был одним из многих — крошечным, почти незаметным, мягким телом в теплой воде, среди ила, корней и камней. Вначале он был осторожен, а потом — стал сильнее.

С приходом силы и опыта река перестала казаться ему бескрайней и чужой. В ней появились знакомые повороты, омуты, ямы, коряги, мелкие перекаты. Появилось то, что можно было считать своим.

Он наслаждался едва теплой водой и солнечными лучами, которые пробивались сверху сквозь дрожащую толщу и дробились на его спине ломаными, золотистыми полосами. Совсем скоро, по людским и сомовьим меркам, он уже станет матерым хищником и будет проводить почти все свое время внизу, в темноте, там, где холоднее, тише и надежнее.

Пока же он еще поднимался ближе к берегу. Туда, где вода была мягче. Где в песке копошились мелкие живые существа. Где над поверхностью мелькали тени птиц, а иногда опускались в реку чужие ноги, палки, сети, весла и вечно беспокойные человеческие руки.

Его усы шевелились, едва касаясь всего вокруг, до чего могли дотянуться. Они скользили по камням, по илу, по утонувшим веткам, по чьей-то старой кости, давно обкатанной водой. Все вокруг было для него не видом, а прикосновением, дрожью, течением, запахом, слабым движением.

Длинное и гибкое, склизкое тело скользило в толще воды лучше и изящнее самой современной торпеды, если бы он знал, что такое торпеда. Но он не знал. И не должен был знать. Ему не нужны были людские сравнения. Достаточно было того, что вода принимала его легко и привычно, как принимает все, что принадлежит ей по праву.

Хищник.
Хранитель.
Падальщик.
Донная рыба.

Как только его не называют.

Сом, который сейчас начал тихо опускаться в толщу вод, прожил уже не один год. Он стал крупнее. Неторопливее в движениях. Теперь он уже реже суетился, реже тратил силы попусту, реже поднимался туда, где слишком много света и слишком много шума. Он знал: в глубине хватает пищи, а в темноте дольше живут те, кто умеет ждать.

Он не попадался людям. Не читал новости и не удивлялся ничему из верхнего мира. Он лишь жил там, в темноте омута, на небольшом участке реки, который считал своим. Здесь были знакомые ему провалы, затопленные корни, старая коряга, под которой любили прятаться мелкие рыбы, и широкий холодный карман воды, куда приятно было уходить днем.

Сверху, в мире людей, тем временем уже шла война. Десятки и тысячи гибли. Пропадали люди, исчезали города и деревни. Сотни детей становились сиротами. Тысячи лишались крова, родных, привычной жизни. Над дорогами поднималась пыль. Над полями тянуло гарью. Где-то горели дома. Где-то ревели машины.

Наш сом не ведал этого. Он лишь жил в толще вод. И все происходящее сверху было для него только неизвестной частью жизни планеты. Одной из множества. Такой же, как весенний разлив, летняя жара, мутная вода после ливней, запах тины в заводях, уходящий к осени холод.

Он продолжал двигаться и есть. Очищал реку от павших рыб, от прочих животных, которых приносило течением. Охотился, когда мог и когда хотел.

Он плавал в воде, а над его рекой летали самолеты. Над его рекой раздавались крики людей. Над его рекой что-то горело, рушилось, исчезало.

Но сама река текла дальше.

Война затихла. Он этого не заметил.

Началась новая эпоха мира. Заводы и станции, школы и больницы — все строилось. Люди снова тянулись к земле, к работе, к шуму, к будущему.

Сому иногда казалось, что вода стала другой — чуть ядовитой, чуть отравленной. Не настолько, чтобы бежать сразу, но достаточно, чтобы насторожиться. В иле появился чужой вкус. У камней — иной запах.

Он отплыл подальше от деревни, вниз по реке.

Там стало чуть тише. Вода стала чуть лучше. Меньше было сетей, меньше лодок, меньше гулких ударов по воде. Иногда только проплывала оторванная доска, пустая жестянка или мертвая птица, но это было привычнее и понятнее, чем тот новый, металлический привкус, который принесли люди вместе со своим восстановленным миром.

Прошли годы.

Для человека это были десятилетия, полные дат, праздников, смертей, обещаний, очередей, строек, радио, песен, слухов, газет и бесконечных разговоров о будущем. Для сома — просто длинное течение жизни, в котором весна сменяла лето, лето — осень, а холод всегда возвращался ровно тогда, когда и должен был.

Он рос. Медленно, как растет все по-настоящему большое. Не рывком, не чудом, не вдруг. Он ширился телом, грубел кожей, тяжелел. На его старой спине оседала зелень. На боках цеплялись мелкие ракушки. Усы становились длиннее и жестче. Он уже не был тем молодым, гибким и почти бесшумным существом, что любило греться у береговой мели. Теперь он сам был частью дна. Старым его движением. Его медленной, тяжелой памятью.

И однажды, покрытый мелкими ракушками, со спиной, тронутой зеленью, он вновь поднялся к той самой деревне, на берегах которой грелся, будучи еще мальком.

Он не искал воспоминаний. Не звал прошлое. Просто вода привела его туда, где когда-то было тепло, мелко и спокойно.

Деревни не было. Вернее сказать, почти не было.

Она не исчезла совсем — люди редко исчезают одним днем, если их не сжигает война. Нет. Эта деревня умирала медленнее и тише. Без криков. Без пожаров. Без великого ужаса, о котором потом говорят шепотом. Она просто ссохлась, как старое дерево. Опустела.

Лишь с десяток стариков доживали там свой век.

Больше не было стад животных. Не мычали коровы. Не перекликались гуси. Не лаяли по каждому пустяку собаки из каждого двора. Не купались на песчаных берегах дети. Не бегали босиком по теплой грязи, не визжали, не ныряли, не бросали в воду камни и палки.

Склоны к реке поросли деревьями, травой и бурьяном. Там, где раньше были протоптаны тропинки, теперь шли корни. Где когда-то лежали лодки, торчали кусты.

Кое-где появился новый омут, а где-то река почти обмелела.
В некоторых местах течение изменило русло совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы старое место стало неузнаваемым.

Людям это показалось бы концом эпохи. Исчезновением уклада и смертью деревни. Еще одной маленькой, почти никому не заметной гибелью, которых так много случается на свете.

Сому все это было безразлично. Для него вокруг была только вода. Его стихия. Его глубина. И все.

Для него не было ни войны, ни стройки. Были только периоды, когда вода хуже. И периоды, когда лучше. Времена, когда шума больше. И времена, когда его почти нет. Годы, когда у берега много живого. И годы, когда там пусто.

А люди наверху все делили иначе. Они называли века, меняли флаги, спорили, строили, рушили, уезжали, возвращались, хоронили своих стариков и растили детей, которые потом тоже уезжали. Им казалось, что именно они — главная история этого берега.

Не для него.

Сом медленно плыл вверх, не замечая почти ничего из того, что так больно бросилось бы в глаза человеку. Он шел сквозь привычную воду, через светлые полосы солнца, через тени коряг, через взвесь ила, через медленное течение, которое не помнило слов, но помнило все остальное.

Мерно помахивая плавниками, сом тихо плыл у дна возле берега.