Тиховск. Будни.

Юный Артёмка Пырьев родился в одном из деревянных домишек на окраине Тиховска, в семье простых тружеников. Отец его, Иван Петрович, был столяром, человеком искусным и трудолюбивым, прекрасно владел секретами работы с деревом, и лелеял надежду однажды открыть свою мастерскую. Мать же, Марфа Андреевна, трудилась прачкой при местной гостинице. Жили они скромно, но зато в их доме всегда было тепло и уютно. Раньше у Артёма был ещё и старший брат Миша, но, к несчастью, он утонул в местной речке, когда Артём был ещё совсем мал. Утрата старшего сына лишь усилила любовь и привязанность родителей к Артёму. С самого раннего детства он был окружён их заботой. Отец потихоньку учил его ремеслу, показывая, как обращаться с инструментами, а мать пела колыбельные и рассказывала сказания о добрых людях. Несмотря на не высокий достаток, в их семье старались не унывать и верили, что Господь не оставит их в беде.

Но судьба оказалась жестока к мальчику. В начале года отец тяжко заболел простудой, которая вскоре переросла в воспаление лёгких. Даже вызов доктора не смог ничего изменить. Иван Петрович скончался спустя несколько недель, оставив семью без главного кормильца. Марфа Андреевна, истощённая горем и заботами, продолжала трудиться, но вскоре и сама подхватила недуг. Её силы быстро иссякли, и через пару месяцев она также отошла в мир иной. Оставшись совсем один, девятилетний Артём пытался выживать сам. Соседи, конечно, жалели мальца, иногда даже подкармливали, но брать на себя полную ответственность и приводить к себе в дом лишнего нахлебника никто не хотел. Он бродил по улицам города, питаясь тем, что удавалось найти на помойках или выпросить у случайных прохожих. С каждым днём холода крепчали, и Артём с ужасом осознавал, что приближающуюся зиму ему уже не пережить.

В один из таких дней, когда он попрошайничал на улице, его поймал городовой. Расспросив и узнав о его бедственном положении, страж порядка, не имея иного выхода, устроил мальца в местный приют для сирот и беспризорных. Там, несмотря на суровые условия и строгость воспитателей, Артём обрёл хоть какую-то защиту от стужи и голодной смерти.

Прошёл год. Год жизни Артёма в стенах приюта. В приюте, конечно, кормили, но вот только порции были весьма скудными. Зато пороли за малейшую провинность. Страх перед побоями и постоянное урчание в животе стали его неразлучными спутниками. В приюте содержали мальчишек от семи до двенадцати лет. Тридцать шесть юных душ, разделённых на две возрастные группы, находились под неусыпным надзором пятерых воспитателей.

В один из осенних дней Артём тайком выскользнул за ворота. Хотелось найти хоть что-то поесть. Пустынная улица встретила его зябким ветром. Он брёл по ней, затем завернул за угол к трактиру "Пятое колесо" в надежде порыться на местной помойке, и вдруг его взгляд упал на редчайшее для этих мест зрелище – самодвижущуюся коляску. Из неё вышел молодой человек в офицерском мундире с пачкой бумаг. Вдруг внезапный порыв ветра вырвал у него несколько листов и понес их вдоль по улице.

— Лови! – Заметив мальчика, крикнул мужчина. — Да лови же ты их, ради Бога!

Артём, не раздумывая, бросился за улетающими страницами и ловко поймал их. Вернув бумаги, он услышал:

— Благодарю. Выручил ты меня, братец. А скажи-ка мне, любезный, кто ты такой и как тебя зовут?

— Я Артём, сударь. Приютские мы, – ответил Артём и, немного поколебавшись, добавил. – Меня погулять отпустили.

Не в силах сдержать любопытство, Артём, заворожённо глядя на диковинную машину, спросил:

— А... на чём вы приехали? Что это за чудо?

Офицер усмехнулся, его глаза потеплели.

— А это чудо, молодой человек, называется автомобиль, — пояснил он.

Затем, видимо проникшись сочувствием к тщедушному виду мальчика, купил у проходившей мимо торговки пирожок и протянул Артёму.

— На, держи, братец, в благодарность.

Это был не просто пирожок, а настоящий великан, размером с ладонь взрослого мужчины, румяный, с золотистой корочкой, из которой чуть проглядывала сочная начинка. Артём, недоверчиво посмотрев на офицера, осторожно взял его. Тепло пирожка приятно обожгло пальцы, а аромат свежей выпечки и чего-то мясного ударил в нос, заставляя желудок сжаться от предвкушения. Он не ел ничего подобного, кажется, целую вечность. В приюте еда была скудной и безвкусной, а здесь...

Мальчик откусил большой кусок. Нежная, чуть сладковатая корочка хрустнула, уступая место мягкому тесту и горячей, ароматной начинке из мяса и лука. Вкус был настолько насыщенным и прекрасным, что Артём на мгновение забыл обо всём на свете. Он старался есть медленно, пытаясь растянуть удовольствие и смакуя каждый кусочек, чувствуя, как тепло и сытость разливаются по его исхудавшему телу. Но голод оказался сильнее. Не успел Артём и глазом моргнуть, как пирожок уже закончился.

Мужчина с улыбкой наблюдал за тем, как мальчик жадно, но при этом с таким наслаждением, поглощает выпечку. Затем он подошёл к торговке и купил ещё несколько пирогов, уже для себя. Вернувшись к Артёму, он усмехнулся:

— Тебе, пожалуй, одного маловато будет, — и протянул Артёму второй пирожок. — На, держи ещё один.

Мальчик, не веря своему счастью, взял и его. Офицер кивнул ему на прощание, сел в автомобиль и уехал, оставив Артёма наедине с его неожиданным богатством. Артём стоял, прижимая к груди драгоценный пирожок, пока автомобиль не скрылся за поворотом. Он не мог поверить в произошедшее. Ему досталось целых два большущих пирожка! Это было больше, чем он зачастую ел за целый день в приюте. Он спрятал второй пирожок за пазуху, чтобы съесть его позже, и быстрым шагом направился прочь от места встречи, подальше от любопытных глаз.

Он бродил по улицам, наслаждаясь непривычным ощущением лёгкости и свободы. Мысли о приюте, о голоде и строгости воспитателей на время отступили. У него был пирожок! Мальчик нашёл укромный уголок за старым сараем, где никто не мог его увидеть, и осторожно достал второй пирожок. Медленно, с наслаждением, смакуя каждый кусочек, он съел его, вспоминая доброго офицера и его щедрость. Когда же и второй пирожок был съеден, Артём почувствовал непривычную, но такую желанную сытость. Он стоял посреди улицы, ощущая себя самым счастливым мальчиком на свете. Но радость быстро сменилась тревогой. Ему нужно было возвращаться в приют, пока его отсутствие не заметили.

Переполненный приятными впечатлениями и с чувством сытости, Артём быстрым шагом направился обратно. Мысли о наказании, о голоде, о строгости воспитателей снова нахлынули, но теперь они не казались такими всепоглощающими. Этот день стал для Артёма первый за всё время в приюте днём, когда он поел досыта. Вернувшись в приют, Артём постарался незаметно проскользнуть в свою группу. Ему повезло – за целый день никто не заметил его отсутствия. Вечером, в спальне, где кровати мальчиков стояли почти вплотную, Артём не мог удержаться и поделился своим впечатлением с товарищами.

— Вы не поверите, что я видел! – зашептал он, придвинувшись к своим сверстникам. – Автомобиль! Настоящий, как из журнала! И офицер из него вышел!

Но ребята лишь пожали плечами.

— Ну и подумаешь, что видел, – буркнул один из них, Колька Протасов, суетливый, худенький мальчишка с вечно ободранными коленками. – Мы все его видели. Это наш новый наставник на нём приехал.

Артём удивлённо поднял брови.

— Новый наставник? Но он был такой… такой…

— Такой, какой есть, – перебил его другой мальчик, Петя Сорокин, более спокойный и вдумчивый. – Ты, наверное, с другой стороны в приют зашёл. Посмотри вон туда, – он кивнул в сторону дальнего крыла здания, где располагались квартиры для учителей и персонала приюта. – Он там стоит, у крыла дома.

Артём, всё ещё не до конца веря, осторожно выглянул в окно. И действительно, там, припаркованный у стены, стоял тот самый автомобиль. При виде машины Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сердце мальчика забилось быстрее. Оказывается, тот самый офицер, который дал ему пирожки, теперь их новый наставник! Значит, он теперь будет жить здесь, в приюте. И они обязательно встретятся. А он, Артём, обманул его, сказав, что его отпустили погулять. И когда правда вскроется, его обязательно выпорют. И может быть, не просто выпорют, а ещё и лишат обеда на несколько дней. Страх сковал его. Он представил себе строгий взгляд офицера, его гневное лицо и почувствовал, как внутри у него всё сжимается от ужаса.

Мысли заметались в голове Артёма. Как быть? Спрятаться? Но куда? Да и это лишь отсрочит неизбежное. Бежать из приюта? Но уже осень, а зиму беспризорнику в одиночку не пережить. В конце концов, он принял решение. Завтра утром он сам подойдёт к офицеру и во всём признается. Может быть, тогда тот не будет так сильно бить. С этими тяжёлыми мыслями, предчувствуя грядущие неприятности, Артём, наконец, погрузился в беспокойный сон.

*******************

Тем временем, даже не подозревая, что невольно напугал одного из своих будущих воспитанников, новоприбывший воспитатель, князь Алексей Петрович Шохонский сидел в небольшой комнате двухкомнатной квартиры, выделенной ему приютом в Тиховске. Вечер плавно переходил в ночь, и тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал мягкие тени на стены. На столе перед ним стояло небольшое старинное зеркало в резной оправе а рядом с ним стояла початая бутылка коньяка. Князь поднял стакан с янтарным напитком, чокнулся с собственным отражением, словно с невидимым собеседником, и медленно отпил. Затем он оперся локтем на стол и долго задумчиво смотрел в пламя, позволяя воспоминаниям медленно всплывать в сознании.

Он только сегодня приехал, и два нераспакованных чемодана на полу служили безмолвным напоминанием о недавнем переезде и начале новой, непростой главы в его жизни. Обстановка в квартире была крайне скудной. Всюду обшарпанные стены, в одной комнате стояли кровать и шкаф для одежды, в другой — той, где Алексей Петрович сейчас находился, в наличии были лишь письменный стол и три стула. Всё это казалось временным и чужим, но теперь именно здесь ему предстояло обосноваться.

— Боевой офицер, — тихо пробормотал он с горечью, — а теперь вот буду сопли вытирать малолетним воспитанникам в каком-то провинциальном приюте… А ведь казалось, что мой мой путь ясен и понятен. Появился на свет в семье, где родовитость и богатство открывали все двери. Островитяне говорят про таких "рождён с серебряной ложкой во рту". Отец из древнего дворянского рода, пусть и слегка утратившего былое величие, мать — из процветающей купеческой фамилии. Карьера офицера в императорской гвардии — это было само собой разумеющееся: служить в элите, делать успехи, а дальше — либо генерал, либо достойный выход в отставку с назначением на гражданскую службу по линии МИДа. Всё было предопределено, и я шел по этому пути, как по рельсам. Но всё изменилось в тот вечер…

Он глубоко вздохнул и продолжил, погружаясь в воспоминания:

— Карточная игра в доме князя Оболенского. Светская суета, разговоры, смех и интриги. И вдруг — резкое, едкое оскорбление в адрес моей матери. Князь позволил себе намекнуть на её «низкое» происхождение и корыстные мотивы брака. Я не мог молчать — честь семьи была поставлена на карту. Вызов на дуэль был единственным выходом для офицера, для дворянина. Но князь не явился. Потом говорили что он приболел. И хотя поединок так и не состоялся, но именно в этот момент начался мой медленный и мучительный спад. Перевод из гвардии в пехотный полк, отправка в Среднюю Азию — в самое пекло завоевательных кампаний. Мой путь, который казался таким ясным, вдруг стал тернист и непредсказуем.

Шохонский тяжело вздохнул, отпил из стакана и, глядя в на себя в зеркало, сказал с горькой усмешкой:

— Жизнь довольно странная штука. Иногда, чтобы сохранить честь, приходится играть роль того, кем на самом деле не являешься…

В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием фитиля лампы и отдалённым шумом ветра за окном. Алексей опустил взгляд на полупустой стакан, в котором играли отблески керосинового пламени, затем снова поднял глаза на своё отражение в зеркале, словно пытаясь заглянуть в прошлое, которое теперь казалось одновременно близким и далеким.

— Димка Орлов, — прошептал он, — мой давний друг, с которым мы вместе учились в кадетском корпусе. Затем вместе поступили в пехотное училище, где он был одним из славной четвёрки "мушкетеров", как там величали нашу компанию друзей. Мы вместе тогда мечтали о службе, чести и славе. Дмитрий, в отличие от меня, был родом из простой семьи, но в компании всегда отличался спокойным характером и честностью. Когда я после выпуска шел в гвардию, он по распределению попал в пехотный полк — путь, который считался значительно менее престижным, но он не жаловался. Он всегда оставался настоящим офицером, преданным долгу и Империи.

— Мы встретились вновь уже в Средней Азии, на горячих рубежах Империи, там, где пыль и жара смешивались с опасностью и неизвестностью. Дмитрий был тем, кто всегда мог поддержать словом и делом, кто не боялся идти вперед, даже когда казалось, что надежды нет. Но потом... случилось то, что сломало всё. Его смерть — якобы самоубийство — стала не только ударом для меня, но и для нанесла ущерб всему полку. Пропали деньги, пропали секретные чертежи — посмертные обвинения обрушились на него, как лавина. Кто-то подло подставил Дмитрия, кто-то хотел скрыть правду, и я не мог этого допустить.

Алексей отставил стакан, его пальцы слегка дрожали. Он замолчал, вспоминая лицо друга, ту невыносимую пустоту, что осталась после его ухода. Князь провел рукой по столу, словно пытаясь ощутить гладкость дерева, но наткнулся лишь на шершавость старой поверхности.Эта потеря, как и та дуэль, что не состоялась, стала еще одним ударом по его прежней жизни. Взгляд его снова устремился к пламени лампы, но теперь в нем читалась не только грусть, но и решимость.

— Я тогда начал собственное расследование, — продолжил он рассказ самому себе. — Копал глубже, искал несоответствия в официальной версии командования. И нашёл их. Это было убийство. Но командование не хотело признавать своих ошибок, не хотело отвечать за утрату секретов. Мне пришлось бороться не только с врагами снаружи, но и с теми, кто носил погоны. К счастью, жандарм, проводивший расследование, оказался человеком чести и поверил мне, а не полковнику, который пытался выгородить себя и своих подчинённых. И Дмитрия похоронили в освящённой земле. Но давление на службе было слишком сильным. От первой, торопливой попытки обвинить меня в халатности я отбился. Но, чтобы не стать жертвой интриг и не подставить отца, который занимает высокое положение, мне пришлось уйти в отставку.

Князь задумчиво постучал пальцами по краю стола, словно отмеряя ритм своих мыслей.

— И вот теперь я здесь, в этом маленьком провинциальном городке, в должности аж целого заместителя приюта, — с усмешкой подумал он. — Что ж, служить Империи можно по-разному. Не всегда это громкие победы и блестящие парады. Иногда служба — это тихая, незаметная работа в тени, где нет славы, но зато есть долг.

Князь допил последние капли коньяка. Пустая бутылка осталась сиротливо стоять на столе, отражая тусклый свет керосиновой лампы.

— Ну вот и всё, братец, — пронеслось в голове. — Пора вам на отдых, господин штабс-капитан в отставке. Заслужили-с.

Он тяжело вздохнул, встал, слегка пошатываясь, и направился в соседнюю комнату. Подойдя, он остановился и, глядя на кровать, недовольно выругался:

— Чёрт возьми, забыл, что надо самому застилать... — пробормотал Алексей с раздражением, хотя к простой походной жизни был давно привычен.

Он опустился на колени перед чемоданом у изножья и открыл его. Внутри лежал аккуратно сложенный комплект постельного белья: небольшая походная подушка, немного поношенные, но безупречно чистые простыни и наволочки. Рядом лежало шерстяное одеяло верблюжьей шерсти, пусть и грубое на ощупь, но зато тёплое. Князь взял всё это и, с явным усилием сдерживая усталость, начал застилать кровать. Сначала ровно застелил простынь, затем аккуратно надел наволочку на подушку и положил её в изголовье. После укрыл всё одеялом, стараясь придать кровати по-казарменному ровный вид.

Закончив, Алексей, тихо чертыхнувшись, встал и вернулся в комнату с письменным столом. Он взял один из трёх стульев и, не спеша, понёс его обратно в спальню, поставив рядом с кроватью — теперь у него был импровизированный прикроватный столик с вешалкой, куда можно было сложить одежду. Сняв китель, он аккуратно повесил его на спинку стула, затем освободился от рубашки и брюк. Его движения были медленными, словно он пытался отложить на потом неизбежное погружение в сон. Наконец он лёг на кровать и закрыл глаза. В комнате ещё мерцал свет керосиновой лампы, отбрасывая мягкие тени на стены. Князь, опять тихо выругавшись, медленно поднялся с кровати, подошёл к лампе и аккуратно погасил её. В темноте, дойдя до кровати почти наощупь, он лёг обратно. Вскоре дыхание его выровнялось, и Алексей Петрович Шохонский наконец заснул.