Тик-так 6: Чёрное худи (+ Иллюстрации)

Хроники мастерской.

Дело о девушке, которой было всё равно.

(Записи в личном дневнике Артура)

---

15 января. Понедельник.

Наушники и чёрное худи.

Школьная столовая.

В столовой всегда проблема с местами. Все толкаются, носят подносы, ищут, куда сесть. И тут происходит ОНО.. Какая-то девчонка в чёрном худи из параллели просто подходит и плюхается напротив меня. Без спроса. Просто ставит поднос и садится.

Я сначала подумал: может, обозналась? Нет, смотрит в телефон, на меня ноль внимания.

Ну, я же воспитанный человек (спасибо маме). Говорю:

— Привет.

Она поднимает один глаз от телефона. Прям ОДИН глаз, второй остаётся в экране. И таким тоном, будто я предложил ей пойти убирать листву на кладбище, выдаёт:

— Ты чё, хочешь поговорить? Серьёзно?

Я даже опешил. Но отступать не в моих правилах (спасибо Алексею, он меня научил, что если струсил раз — потом всю жизнь будешь струшивать).

— Ну, мог бы просто молчать, — говорю. — Но это было бы неловко.

— А мне пофиг на неловко.

Класс. Диалог набирает обороты. Я смотрю на неё. Волосы в небрежный пучок собраны, одна прядь выбивается, чёрный худи, взгляд исподлобья. И тут я замечаю: у неё в ушах наушники. Провод болтается, но в телефон не воткнут.

— У тебя наушники в ушах, — говорю. — Но музыка не играет. Я вижу, провод не подключён.

Она медленно так переводит взгляд с телефона на меня. Прям как в фильмах ужасов, когда злодей поворачивается.

— Ты чё, детектив?

— Нет, просто наблюдательный.

— Наблюдательные бесят.

— Знаю. Мне самому говорили.

Пауза. Она чуть прищуривается. Я вижу, что она не ожидала такого ответа. Обычно, наверное, все сливаются после первой же грубости. А я не слился. И сам удивился.

— Тебя как звать? — спрашивает она нехотя.

— Артур.

Она кивает и снова утыкается в телефон. Но наушники обратно не надевает. Я считаю это победой.

Вечер. Дома.

Записываю, потому что странная встреча. Она сказала, что ей всё равно. Но если бы ей правда было всё равно, она бы вообще не реагировала. А она реагировала. Значит, не всё равно.

Интересно, кто она. Надо будет в школе поспрашивать. Аккуратно.

---

16 января. Вторник.

Расследование

День. Школа, коридор.

Опросил свидетелей. Дичь.

Одноклассники говорят: «А, это Лера? Ну, она странная. Ни с кем не общается, вечно в наушниках, учителям хамит. Держись от неё подальше».

Учителя говорят: «Лера? Способная девочка, но совершенно неуправляемая. Родители разведены, живёт с мамой, мама много работает. В общем, проблемная».

Классная руководительница: «Артур, а почему ты интересуешься? Ты с ней не связывайся, у неё плохая компания». (Спойлер: никакой компании у неё нет, я уже проверил.)

Короче, все её боятся или не хотят связываться. И мне стало ещё интереснее.

Потому что если человеку реально плохо, ему нужен кто-то, кто не побоится. Алексей так со мной когда-то. Круг должен замыкаться, да?

Вечер. Мастерская.

Рассказал Алексею про Леру.

— Циничная? — спросил он, не отрываясь от механизма.

— Агрессивно циничная.

— Значит, боится.

— Чего?

— Того же, чего все. Что её предадут. Что будет больно. Цинизм — это броня. Если сделать вид, что тебе всё равно, никто не сможет сделать больно.

— И что делать?

— Ничего. Просто будь рядом. Не лезь, не спасай, не учи жить. Просто будь. Если захочет — сама расскажет.

— А если не захочет?

— Значит, не время.

Я сидел и думал: как это просто и как сложно одновременно. Не лезть. Не спасать. Просто быть.

---

20 января. Суббота.

Случайная встреча.

День. Улица около мастерской.

Выхожу из мастерской, иду в магазин за водой. И вижу ЕЁ. Лера стоит у входа в какой-то забегаловке и смотрит в телефон. Но она не заходит внутрь и не уходит. Просто стоит.

Я подхожу.

— Привет.

Она поднимает глаза. В них — усталость. Но через секунду возвращается маска: взгляд исподлобья, губы сжаты.

— Ты чё, следишь за мной?

— Ага, — говорю. — У меня фетиш: стоять у забегаловок и ждать тебя.

Она чуть дёргает уголком губ. Почти улыбка, но спохватывается.

— Я тут просто... не хочу домой.

— Почему?

— Не твоё дело.

— Окей. Хочешь, покажу одно место?

— Какое ещё место?

— Мастерская. Там часы чинят. И мышь есть.

— Мышь? — она впервые смотрит на меня не как на врага. — Мышь? В смысле настоящая?

— Ага. Маленькая, серая, с пятнышком на морде. Она по ночам детали собирает.

— Ты чё, издеваешься?

— Серьёзно. Хочешь — покажу.

Она смотрит на меня долго. Прям сканирует. Потом пожимает плечами:

— Ладно, пошли. Если укусит — пощады не жди!

— Договорились.

Заходим в мастерскую. Алексей за верстаком, как обычно. Поднимает голову, видит Леру, её чёрный худи, её нарочитую суровость. И ничего не говорит. Просто кивает.

— Чаю? — спрашивает.

— Ага, — буркает Лера.

Алексей наливает две кружки. Одну ставит перед ней, одну передо мной. И возвращается к работе. Никаких вопросов, никаких «а это кто?». Просто чай.

Лера сидит, сжимает кружку, оглядывается. Я вижу, что ей странно: никто не лезет, не спрашивает, не пытается «помочь». Просто есть чай, есть часы, есть какой-то мужик, который чинит механизмы.

— Где мышь? — шепчет она.

— Сиди тихо, скоро вылезет.

Мы сидим минут пять, пьем чай. Потом из-под батареи раздаётся шорох. Лера замирает. Часик вылезает, оглядывается, трусит к верстаку, запрыгивает на табуретку и начинает собирать рассыпанные специально для неё детали.

У Леры глаза становятся по пять рублей. Она смотрит на мышь, на меня, на Алексея, опять на мышь.

— Это... это она специально? — шепчет так, будто в храме.

— Ага. Она тут главная по ночной сборке.

— Офигеть...

Часик деловито таскает шестерёнки в коробку. Лера сидит не дыша. Потом вдруг спрашивает:

— А можно её погладить?

— Можно. Только аккуратно. Она не кусается.

Лера подходит и медленно протягивает палец. Часик поднимает голову, смотрит, обнюхивает палец и... трётся о него мордочкой.

— Ой, — говорит Лера совсем не дерзким голосом. — Ой, она тёплая...

Алексей переглядывается со мной и выходит «покурить» (хотя я знаю, что он не курит). Оставляет нас.

Мы сидим смотрим на Часика. Она собирает детали, мы молчим. И это нормально.

У выхода.

— Можно я ещё приду? — спрашивает Лера уже на улице.

— Можно.

— Только... не думай ничего такого. Просто мышь прикольная.

— Конечно. Мышь прикольная. Я понял.

Она уходит. А я улыбаюсь.

Поздний вечер. Дома.

Маска треснула. Сегодня я видел не Леру-которой-всё-равно, а просто Леру, которая умилялась мыши. Значит, там внутри кто-то есть.

---

23 января. Вторник.

День. Школьная столовая.

Я сижу с подносом, и вдруг напротив меня плюхается Лера. Сама. Без телефона.

— Привет, — говорит.

— Привет, — говорю.

— Я это... про мышь хотела спросить. Она правда каждую ночь собирает?

— Ага. Мы специально ей оставляем.

— А зачем?

— Ну, ей нравится. И нам приятно.

— Странные вы.

— Ага.

Пауза. Она ковыряет котлету.

— У тебя там... ну, в мастерской... всегда можно прийти?

— Всегда. Алексей обычно там до ночи.

— И он не спрашивает ничего?

— Нет. Он вообще мало говорит. Но если надо — скажет.

— А если не надо?

— Тогда молчит.

Она кивает. Я вижу, что она что-то обдумывает.

— Артур, а почему ты со мной разговариваешь? Все же бегут.

— А я не все.

— Это я поняла уже. Но почему?

Я вспоминаю слова Алексея и решаю сказать честно:

— Потому что если человеку реально плохо, ему нужен кто-то, кто просто будет рядом. Не спасать, не учить. Просто сидеть в одной столовой.

Она долго смотрит на меня. Потом отворачивается.

— Дурак ты, Артур.

— Ага.

Но она улыбается. Я видел.

---

25 января. Четверг.

Первый разговор.

Вечер. Мастерская.

Лера пришла сама. Без меня. Я зашёл, а она уже сидит с кружкой чая, и Часик у неё на ладони.

— О, привет, — говорит. — А я тут это... мышь приручаю.

— Вижу.

Алексей кивает мне и уходит в подсобку — наводить порядок. Подозрительно вовремя.

Я сажусь рядом. Мы молчим. Часик перебирается с Лериной ладони на стол и начинает исследовать механизм.

— Артур, — вдруг говорит Лера. — А можно спросить?

— Давай.

— Вот ты... у тебя были друзья, которые предавали?

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Были. Лучший друг. Макс. Сдал меня на контрольной, а потом ещё и девушку мою увёл.

— И как ты?

— Сначала больно было. Потом зло. Потом Алексей помог.

— Чем?

— Объяснил, что люди как шестерёнки. Одни подходят к твоему механизму, другие нет. И дело не в том, что они плохие. Просто они для другого.

Лера молчит. Часик возится в деталях.

— А у меня... — она замолкает.

— Что?

— У меня отец ушёл. Год назад. Просто собрал вещи и сказал: «Я так больше не могу». И всё. И мама теперь на трёх работах, я её почти не вижу. И я подумала: если никого не подпускать, то и терять нечего.

— Поэтому ты такая колючая?

— А чё, заметно?

— Ага. Только колючки — это тоже способ спрятаться. Как у ежа.

— Ты сравнил меня с ежом? Серьёзно?

— Ну, ёжики милые. И колючие только снаружи.

Она смотрит на меня. Потом вдруг смеётся. Первый раз — реально смеётся, не хмыкает, не усмехается, а смеётся.

— Дурак ты, Артур.

— Ага.

— Но прикольный.

— Спасибо.

Мы сидим до восьми. Часик засыпает в коробке. Я вижу, что Лера улыбается. Я не проводил до подъезда.

Поздний вечер. Дома.

Кажется, у нас появился новый постоянный посетитель. И мне это нравится.

---

28 января. Воскресенье.

Вечер в мастерской.

Сегодня было круто. Лера пришла, и мы втроём (с Алексеем) сидели и чинили старые настенные часы. Ну, как чинили? Лера держала, я крутил, Алексей командовал. Часик сидела на плече у Леры и наблюдала.

— А почему вы вообще этим занимаетесь? — спросила Лера. — Ну, часами? Это же не модно, не круто, денег мало...

Алексей посмотрел на неё поверх очков.

— А ты почему к нам ходишь?

— Ну... мышь.

— Мышь, — кивнул Алексей. — А на самом деле?

Лера замялась.

— Потому что... тут не надо притворяться. Можно просто сидеть и молчать, и никто не спрашивает, что у тебя в голове.

— Вот и у нас так, — сказал Алексей. — Часы не спрашивают. Они просто идут. Или ломаются. И тогда их можно починить. С людьми сложнее, но тоже можно.

— А меня можно починить? — вдруг спросила Лера.

Тишина. Я даже дышать перестал.

Алексей отложил отвёртку.

— Лера, ты не сломана. Ты просто... в защитном корпусе. Как старые часы, которые боятся, что их разобьют. Но чтобы их починить, не надо их ломать. Надо просто... быть рядом. И ждать, когда корпус откроется сам.

Лера смотрела на него. Глаза у неё были странные — блестящие.

— А если не откроется?

— Откроется, — сказал Алексей. — Если есть рядом тот, кому можно открыться.

Он посмотрел на меня. Я покраснел. Лера тоже посмотрела на меня и... улыбнулась. Не ёрнически, а нормально.

— Понятно, — сказала она. — Ладно. Пойду я.

— Приходи, — сказал Алексей.

— Приду.

Она ушла. А я сидел и думал: что сейчас произошло?

— Она придёт, — сказал Алексей. — Теперь будет приходить часто.

— Почему ты думаешь?

— Потому что она нашла место, где её не оценивают. Где можно быть любой. И человека, который не боится её колючек.

— Ты про себя?

— Я про нас обоих.

Я опять покраснел. Алексей улыбнулся и вернулся к часам.

---

1 февраля. Четверг.

Школьная драма.

День. Школа, коридор.

Иду по коридору, слышу голоса. Лера стоит в окружении трёх девчонок из параллельного. Те, которые всегда крутые, модные, с дорогими сумками. И они ей что-то втирают.

— Ты чё, реально с этим Артуром тусуешься? Он же лох, у него мастерская какая-то, часы старые...

— Он мышей разводит, — хихикает вторая.

— Фу, мыши — это разносчики заразы, ты чё, с ума сошла с ними водиться?

Я хочу подойти, но Лера меня опережает. Она делает шаг вперёд и говорит таким тоном, что я аж заслушался:

— Слушайте, девочки. Я сейчас объясню, чтобы больше не повторять. Во-первых, Артур — не лох. Он единственный в этой школе, кто не бегает за вами и не пытается вписаться в вашу тупую тусовку. Во-вторых, мастерская — это место, где люди делают настоящее дело, а не фоткают свои бутерброды для подписчиков. В-третьих, мышь, которую вы называете разносчиком заразы, умнее вас всех вместе взятых, потому что она хотя бы умеет собирать детали, а вы только языками трепать. Ещё вопросы?

Девчонки стоят с открытыми ртами. Потом одна выдавливает:

— Ты чё, психованная?

— Ага, — говорит Лера. — И горжусь. А теперь идите, вас, наверное, маникюр ждёт.

Они уходят. Лера поворачивается и видит меня. Я стою и улыбаюсь.

— Чё лыбишься? — спрашивает она, но без злости.

— Ты меня защищала?

— Я защищала мышь. Ты просто рядом был.

— Ага, конечно.

— Заткнись.

— Ладно.

Мы идём по коридору. Я чувствую, что что-то изменилось.

Поздний вечер. Дома.

Она меня защищала. Это важно. Очень важно.

---

5 февраля. Понедельник.

Вечер. Мастерская.

Лера пришла с пакетом. В пакете — сыр. Три вида. Для Часика.

— Я тут подумала, — говорит она. — Она же любит. Пусть у неё будет выбор.

Алексей смотрит на сыр, на Леру, на меня и прячет улыбку.

— Царский подарок, — говорит он.

Часик вылезает, обнюхивает сыр, выбирает самый дорогой (конечно) и начинает есть. Лера сидит рядом и смотрит на неё с таким умилением, что я не могу оторваться.

— Артур, — говорит она не поворачиваясь.

— А?

— А почему ты со мной возишься?

— В смысле?

— Ну, все бегут. А ты нет. И в мастерскую пригласил, и сидишь тут, и говоришь... Зачем тебе это?

Я думаю. Потом говорю правду:

— Потому что я тоже был один. Когда Макс меня предал, я думал, что никому не нужен. И если бы не Алексей, я бы, наверное, тоже стал колючим. А он просто был рядом. И я подумал: может, я тоже так могу? Просто быть рядом с тем, кому плохо?

Лера молчит долго. Потом поворачивается.

— Ты дурак, Артур.

— Ага.

— Но хороший дурак.

— Спасибо.

Она протягивает руку и трогает Часика. А я смотрю на её руку и думаю: вот она, та самая девочка, которой было всё равно. А теперь ей не всё равно. Ни на Часика, ни на мастерскую, ни на меня.

---

8 февраля. Четверг.

Вечер откровений

Вечер. Мастерская.

Мы сидим втроём (ну, вчетвером, если считать Часика). Алексей возится с какими-то сложными часами, мы с Лерой разбираем простой будильник. Ну, как разбираем? Я разбираю, она командует.

— Ось криво стоит, — говорит она. — Смотри, если её чуть повернуть...

— Ты чё, уже разбираешься?

— А чё там разбираться? Я с вами столько сижу, уже запомнила.

— Лер, — говорю я. — А можно спросить?

— Валяй.

— Ты перестала быть злой. Я заметил.

Она замолкает. Долго смотрит на механизм.

— Знаешь, — говорит она наконец. — Я боялась, что если сниму маску, меня снова сделают больно. Как отец. Как те «подруги», которые слились, когда у меня началось... Ну, ты понял. А тут... тут никто не требует быть кем-то. Тут просто можно сидеть, пить чай и смотреть на мышь. И ты не бежишь. И Алексей не лезет. И я подумала: может, не все люди — козлы? Может, есть нормальные?

— Есть, — говорю. — Мы вот, например.

— Сам себя не похвалишь...

— А чё, я скромный.

Она смеётся. Потом вдруг становится серьёзной.

— Артур, а ты... ну, это... я тебе нравлюсь?

Я чуть не роняю механизм.

— В смысле?

— В прямом. Нравлюсь я тебе или нет?

— Ты... ну... ты прикольная.

— Это не ответ.

— А какой ответ надо?

— Я не знаю. Я вообще первый раз спрашиваю.

Пауза. Я собираюсь с мыслями.

— Лер, ты классная. Правда. Когда ты не в маске, ты вообще... светишься. И я рад, что ты приходишь. И мне важно, что ты есть.

Она смотрит на меня. Потом отводит глаза.

— Понятно.

— Что понятно?

— Всё.

Я не понимаю, но чувствую, что сейчас лучше не лезть. Сидим молча. Часик возится в коробке.

Поздний вечер. Дома.

Что это было? Она спросила, нравится ли она мне. Я сказал, что она классная. Это правильный ответ? Или нет? Я вообще не разбираюсь в этих штуках. Надо у Алексея спросить. Хотя нет, не надо. Он скажет что-нибудь типа «время покажет». А время идёт, а я не знаю.

---

10 февраля. Суббота.

Неловкость.

День. Мастерская.

Лера пришла, но какая-то странная. Молчит, кружку сжимает, на меня не смотрит. Часика гладит, но молча.

— Лер, ты чего?

— Ничего.

— Не похоже.

— Артур, отстань.

— Не отстану.

Она поднимает глаза. В них что-то странное — и злость, и обида, и ещё что-то.

— Ты дурак, да?

— Я уже привык. А в чём дело?

— В том, что я тебе сказала, а ты... ты ничего не ответил!

— Я ответил! Сказал, что ты классная!

— Это не ответ, идиот! Это про то, какая я! А я спросила про тебя! Про то, что ты чувствуешь!

До меня доходит. Медленно, но доходит.

— Ты... ты про то, нравишься ли ты мне?

— Ну!

— Нравишься.

— Чего?

— Нравишься, — говорю. — Очень. Просто я боялся сказать, потому что думал, что ты снова в маску уйдёшь, если я скажу. Или засмеёшь. Или ещё что.

Лера смотрит на меня. Потом вдруг улыбается. Так, как я ещё не видел.

— Дурак, — говорит она. — Я же поэтому и спросила. Чтобы ты сказал.

— А зачем тебе, чтобы я сказал?

— Чтобы я тоже могла сказать.

— Что сказать?

— Что ты мне тоже нравишься, идиот.

Мы сидим и смотрим друг на друга. Часик залезает к Лере на колени и сворачивается клубоком. В мастерской тихо, только часы тикают.

— И чё теперь? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Лера. — Может, чай попьём?

— Давай.

Мы пьём чай. И молчим. И это лучше, чем любые слова.

---

13 февраля. Вторник.

Канун.

Вечер. Мастерская.

Завтра 14 февраля. День всех влюблённых. Я, если честно, всегда считал этот праздник тупым — ну, типа, один день в году, когда надо любить? А в остальные можно не? Но сейчас я волнуюсь. Прям по-настоящему.

Лера сегодня не пришла. В школе сказала, что у неё дела. Но я видел, как она улыбалась странно. Что-то задумала?

Алексей, как обычно, за верстаком. Смотрит на меня и ухмыляется.

— Артур, у тебя лицо как у часов, которые сломались.

— В смысле?

— Стрелки застыли. Ты о чём-то усиленно думаешь.

— О Лере.

— А, ну тогда понятно.

— Алексей, а как понять, что это... ну, серьёзно?

Он откладывает пинцет.

— А ты проверь. Если ты можешь быть с человеком и молчать — и тебе хорошо — это серьёзно. Если ты не боишься показаться дураком — это серьёзно. Если ты готов ждать, пока она снимет маску — это серьёзно. У вас всё это есть.

— Думаешь?

— Знаю. А теперь иди, не мешай работать.

Я ухожу, но на душе теплее.

Поздний вечер. Дома.

Завтра что-то будет. Я чувствую.

---

14 февраля. Среда.

День сердечек.

8:30. Мастерская.

Я пришёл пораньше. Открываю дверь — и замираю.

На верстаке, рядом с коробкой Часика, лежит маленькое сердечко. Оно сделано из старой шестерёнки — аккуратно подпиленной, отполированной, с дырочкой для верёвочки. Рядом записка. Почерк Леры.

Я читаю:

«Артур.

Этот механизм я нашла в старых запчастях.

Он был ржавый и никому не нужный. Как я когда-то.

А ты его починил. То есть меня.

Короче, я это всё к тому, что... может, встретимся сегодня?

Лера, которая больше не „пофиг“».

Я стою и тупо смотрю на сердечко. Потом поднимаю глаза — и вижу Алексея. Он уже пришёл и стоит в дверях подсобки, улыбается.

— Это она? — спрашивает.

— Ага.

— Ну что, поздравляю. Главный мастер по починке людей.

— Я не чинил. Я просто был рядом.

— Это и есть починка, Артур. Иногда достаточно просто быть.

Я верчу в руках сердечко. Оно тёплое, хотя металл холодный.

— Алексей, а можно спросить?

— Давай.

— Почему всё так... ну, правильно получается? Когда просто сидишь и ничего не делаешь?

Он садится на табуретку.

— Понимаешь, время — оно как маленький зверёк. Если за ним бегать — убежит. Если сидеть и ждать — может само прийти и сесть на ладонь. Ты не гнался, не спасал, не лез. Ты просто был. И время пришло.

— В смысле — время?

— В прямом. Лера — это и есть твоё время. Которое ты не торопил, не ловил, а просто принял, когда оно пришло.

Я смотрю на Часика, которая вылезла из домика и теперь сидит на верстаке, умывается.

— Как Часик?

— Как Часик, — улыбается Алексей.

Я стою, сжимаю в руке сердечко из шестерёнки, и тут до меня доходит: она сделала подарок. А я? Я же ничего не приготовил! Я вообще не думал, что это всё взаправду.

— Алексей! — паникую я. — У меня же ничего нет! Она подарок сделала, а я пустой!

Алексей спокойно откладывает отвёртку.

— Артур, подарок не обязан быть купленным. Он должен быть от сердца. Что у тебя есть такого, чего нет у неё?

— Не знаю... Часик? Но Часик общий.

— Думай.

Я смотрю по сторонам. Верстак, инструменты, часы, детали. И тут мой взгляд падает на маленький механизм, который мы с Алексеем недавно починили. Старый карманный хронометр. Он идёт, но циферблат потрескавшийся, и мы решили, что продавать его не будем — оставим как образец.

— Алексей, а можно... ну, этот хронометр? Я не насовсем, я просто...

— Отдать?

— Нет, что ты! Я хочу... ну, понимаешь, она подарила шестерёнку, которая была ржавой и стала сердечком. А это часы, которые шли, но их никто не носил. Может, я ей отдам их? Чтобы она носила? Как символ, что время теперь с ней?

Алексей смотрит на меня. Потом улыбается.

— Бери. Только добавь что-нибудь от себя. Часы — это просто механизм, пока в них нет смысла.

Я хватаю хронометр, открываю крышку и пишу на внутренней стороне иголочкой (мелко-мелко, но разборчиво):

«Тик-так. Спасибо, что сняла маску».

Потом привязываю к колечку тонкий кожаный шнурок (у Алексея в ящике нашёлся), чтобы можно было носить как кулон.

— Ну как? — спрашиваю.

— Иди уже позвони ей, — говорит Алексей. — А то она подумает, что ты сбежал.

---

В школе мы встретились. Лера без чёрного худи — в обычной толстовке, с распущенными волосами. Она стесняется, но улыбается.

— Я это... долго делала. Шестерёнка старая, её пилить пришлось...

— Классная, — говорю. — Я повешу её в мастерской. Рядом с Часиком.

— Правда?

— Ага. Чтобы помнить: даже ржавые механизмы можно починить.

— Ты про шестерёнку или про меня?

— Про всех сразу.

Она смотрит на меня и улыбается. Потом замечает, что я прячу что-то в кармане.

— А у тебя что?

— Ну... я тоже кое-что сделал. Только это не я делал, это часы старые. Но я их подписал.

Я достаю хронометр на шнурке. Лера берёт его в руки, открывает крышку, читает надпись. И замолкает.

— Артур...

— Что?

— Ты... ты серьёзно?

— Ага. Чтобы ты носила время с собой. Ну, и чтобы помнила: даже если часы старые, они могут идти дальше. Если есть кому их носить.

Она смотрит на меня. Глаза блестят.

— Дурак, — говорит она тихо.

— Ага.

— Надень на меня.

Я надеваю шнурок ей на шею. Хронометр ложится прямо на толстовку. Она сжимает его в руке.

— Теперь ты мой, — говорит она.

— В смысле?

— В смысле часы. И вообще.

— А, ну ладно.

Она смотрит на меня. Потом говорит:

— Артур, а можно я теперь буду... ну, не одна?

— Можно, — улыбаюсь я. — У нас в мастерской места много. Всем хватит.

---

Вечером сидим в мастерской. Часик возится в коробке. Алексей делает вид, что очень занят часами, но я вижу — он улыбается. У меня на шее висит маленькое сердечко из шестерёнки. Оно поблёскивает в свете лампы.

Лера кладёт голову мне на плечо. Я чувствую, как она дышит. Тихо. Спокойно.

— Артур?

— Ага?

— А ведь правду говорят: время лечит.

— Лечит, — говорю я. — Особенно если оно сидит у тебя на плече и пахнет сыром.

— Дурак.

— Ага.

Она смеётся. Часы тикают. Часик шуршит.

В мастерской тихо. Только тик-так. Только время, которое идёт дальше. И теперь оно идёт не одно.

---

Эпилог. Месяц спустят

Лера теперь официально «своя» в мастерской. У неё даже есть своя кружка — синяя, с нарисованным циферблатом (она сама купила). Она приходит почти каждый день, помогает разбирать механизмы, кормит Часика и спорит с Алексеем о том, какие часы красивее.

В школе всё изменилось. Лера больше не ходит в чёрном худи (иногда надевает, но для настроения). Она перестала хамить учителям (ну, почти). У неё появились нормальные подруги — не те, с дорогими сумками, а те, с кем можно просто сидеть в столовой и ржать над тупыми мемами.

Мы с ней теперь вместе. Это странно и круто одновременно. Я никогда не думал, что у меня может быть девушка, с которой можно просто молчать. И это молчание не напрягает, а наоборот — делает ближе.

Алексей как-то сказал:

— Знаете, в чём разница между часами и людьми? Часы можно завести силой. А людей — только терпением.

— И сыром, — добавила Лера.

— И сыром, — согласился Алексей.

Мы сидим втроём пьём чай. Часик спит в домике. На верстаке висит сердечко из шестерёнки. Время идёт...