Тим, Лу, кофе

Под темной глубиной неба деревья, кофешоп to go, покрытый ровным снегом и спортивная площадка с железной сеткой ожидают солнце. Оно скоро рассеет серебряный свет на сугробы, заледенелую брусчатку и сонные дома, чтобы потом блестеть ярким золотом.
Его встречу уже дома. Сейчас я вытягиваюсь в стойке, которая дается только через годы тренировок. Но воздух, застывшая земля под ногами и тяжелая одежда, которой мое тело сопротивляется, лишь помогают мне. Я не падаю, не складываюсь к земле. Простор вокруг расширяет меня.
Время вышло, я прохожу в залитый оранжевым светом фонарей промежуток между ровными хрущевками. Впереди из снега светлеет уже моя новостройка с темными окнами и аккуратным подъездом. Мой телефон с матовым стеклом издает звук и на экране высвечивается “выключай свет, дебил”. Радость моя проснулась.
Темные диваны и серые полки в скандинавском стиле — келья сумеречна, но светла. В душевой кабине я включаю горячий душ себе в лицо, чтобы потом переключить на ледяной. Огонь разливается по коже, скатывается по ногам и уходит под камень пола.
Я не вытираюсь, смотрю на проявившиеся на стекле капли. Осенью мои ступни соскальзывали с горных камней, теперь ноги твердо уткнулись в пленку водопроводной воды. Проснувшаяся кровь согрела меня, но за пределами ванной мне снова холодно.
Серое постельное белье и ровный прямоугольник из ИКЕА — мое солнце заправила постель. Больше не борюсь с дрожью — я прыгаю под одеяло и накрываю себя так, чтобы оно стояло горкой и собирало тепло. Серые пластиковые часы на стене переводят стрелки на 8:00.
Я начинаю чувствовать, что опаздываю, это утро слишком любуется собой. Рассвет уже за окном, он робко входит в комнату — сквозь занавески, на пол, мебель и темную греческую амфору.
Я вижу безмятежность и естественность в изгибах золотистого снега под деревьями перед супермаркетом и автоматом для воды, в нескольких метрах от движущегося проспекта. За окном автобуса, бордюром и ветками, отраженными на стекле, проплывает коворкинг с выпускающими пар студентками рядом. Чуть дальше от дороги пахнет озоном и холодом. Солнце в минус тридцать обещает скорую весну, которую я буду наблюдать с того же столика на подоконнике месяц за месяцем. Сейчас же я до него дополз с остановки.
Одна из студенток закидывает голову, смотря на собеседницу, и выпускает пар изо рта. Он идет кругами вниз, прокатываясь по длинному пуховику подруги и разбивается о что-то невидимое над брусчаткой. Краем уха я слышу:
“Да ты же чемпион! Мы чемпионы.”
Милая банальность от моего друга отрывает меня от окна. Вот он, с густой копной волос, худощавый и с пылающими карими глазами, прямо через каменный столик, с чашкой капучино без сахара. Его худи, свободный и светлый, расплывается по стулу, как воск по свече.
— Вообще-то я обычно тренируюсь дома — мой взгляд соскальзывает на стойку бара, темные волосы бариста и на чизкейки на витрине.
— Я раз в месяц с утра выхожу в парк — продолжаю я, — Остальное время...
— Но ты встаешь в шесть — он картинно поднимает палец вверх. С ним теоретически можно согласиться, — сколько уже времени ты так делаешь?
— Уже пару лет. Тим, я за три дня ничего не сделал по коду…
Сейчас мне прилетит еще одна милая банальность.
— Просто делай это!
Прилетела. Он не знает, как медленно я ползу. Мои плечи начинают напрягаться, я начинаю незаметно ерзать по кожаной поверхности стула. Интерьер кофейни вокруг начинает меркнуть, словно треть лампочек перегорела.
Как спичка под ветром на мгновение вспыхивает это:
Натруженные и красивые руки нәнәй месят тесто перед окном холодного дачного домика. Голубые глаза обращены на улицу — она всегда туда смотрела. Ждала то дедушку, то маму, то меня. По стеклу идет ровная трещина, а за ней холодное небо августа и ветки калины под нежным и прохладным ветром. Я слышу как они бьются о дерево стен в соседней комнате. Она прогреется скоро от моей буржуйки, в которой уже разгораются поленья.
Она переводит на меня взгляд и говорит:
— Пожелай себе счастья, улым, в твоем возрасте ты еще невинен. Алла тебя услышит. Твои молитвы благословенны.
Знала бы она, как унизительно меня кинула в блок девушка. Знала бы она, что я даже плавать не могу до сих пор так, чтобы выдыхать в воду, когда переворачиваюсь. У меня лежит пачка сигарет под темными досками на краю бани.
Я наливаю себе черный чай, оставляю его темнеть на клеенке и иду к калинам. На горизонте, где начинается Уфа, сгущается серая буря — ночь будет холодной и ветренной. Я буду слышать дождь, неровно отстукивающий по металлу, дереву и стеклу и шелестящий порывистый ветер. Остальное небо чистое и глубокое, от густого синего и до серого, с облаками, отражающими солнце красным. Я один под сплетенными и шелестящими кронами и темно-красными пучками ягод.
Тим продолжал говорить, но я резко перевел разговор в практическое русло, чтобы спасти себя. Я был рад ему, но сейчас в наших прошлых переписках по делу я видел больше смысла.
Когда он уткнулся в ноут, я тоже ушел в работу. Беззвучие. Любой вопрос уже не был сотрясением атмосферы — мой взгляд прояснялся с ударами пальцев по клавиатуре.
Я слепил идеальную картинку из Тима тогда — в своей позе он напоминал Христа в пустыне, только моложе, веселее и тупее. Последнее было плюсом. Сейчас, когда мы “просто делали это”, устами младенца заглаголела истина.
Когда кофе отдает полынью не больше, чем на пять процентов, это хорошо.
К заказу я оказался в другой части города, в другом кофешопе, крохотном и сером, с обзором на далекий горизонт со стеклянной двери. Он был потерян среди декоративного кирпича и открыт пространству склона с вершины. Вниз уходили ровные, серые и белые новостройки, разной этажности и с соснами вокруг них.
Это классическая бариста с красными волосами, тонкой талией и голубыми, почти серыми джинсами. Она сидит на моей коленке, на краю, и ее силуэт подчеркивается закатным солнцем с двери. Это наше расстояние френдзоны.
Обхватив свой вейп двумя руками, опустив его между колен, она говорит мне:
— Вы все же животные. Вы зависимы от секса, я этого никогда не понимала.
Ее спина согнута. Родинка на плече, ниже — белый топик и угловатые очертания бра. Все тело ее как после быстрого выдоха разочарования.
— Не знаю, — тихо протягиваю я, — в смысле, я не знаю, что тебя в этом так коробит, Лу.
Ее спина немного выпрямляется, она смотрит на меня и словно просыпается.
— А то, что вы смотрите на нас, как на мясо, — она переводит взгляд вниз и в сторону, словно вспоминая аргументы, — девочек учат давать это вам, словно это обязанность, словно мы для этого только и нужны.
Я вспоминаю, что Тим выставил девушку из своей жизни за то, что она просила цветы. Потом ушел в тренировки и работу с головой. Уважаемо.
Я не знаю, что ответить. Мы говорили об этом раньше.
— Женя, которая твоя сменщица, тоже так говорит.
Она замирает, словно прислушивается к чему-то.
— А ты и с ней об этом говорил?
Я расплываюсь на стуле немного, цепляю пальцем ее петельку для ремня и сдвигаю ее бедра так, чтобы она не сдавливала мне ногу. Ласково.
— Она говорила.
Она становится задумчивей и как перо соскальзывает с моей ноги к барной стойке — я слышу как ее носок касается пола. Одноразовой салфеткой она машинально проводит по белой столешнице и запрыгивает на высокий стул. Я вижу как блестят ее глаза. Гневом.
— А вы достаточно близки, да? — она смотрит на меня. Окей, френдзона начинает трястись и крошиться, как гипсокартон над трещиной в земле.
Не меняя лица, я говорю:
— Нет.
Она вдыхает глубоко, потом отворачивается от меня и не говорит больше ничего.
Ближе к полуночи от нее на телефоне высвечивается короткое “прости”, я безвольно разваливаюсь на диване и запускаю код на на ноуте. Пытаясь собрать себя воедино, я отвечаю Тиму, что не поеду за город. Я не отпускаю глазами 17 дюймов экрана ноутбука и IDE-шку. Мой вечер же как зажеванная VHS пленка: кадры прыгают, скорость происходящего меняется, а потом застывает и приносит усталость. Я рискую потерять вечер. Нет, я его теряю, играясь с Лу, как котенок с котенком.
Плагин устанавливался долго, я отвалился от компа на спинку дивана и закрыл глаза. Передо мной вспыхнуло воспоминание, появившись ярким костром на застывшей земле и гальке.
Поленья в нем разгораются под июльской ночью, вдыхая чистый воздух, отпуская огонь высоко вверх. Прямо за ним белое полотно горного озера и девичья фигура со скрещенными ногами. Ее голова обрамлена звёздами и светлеющим закатом.
Я полностью развалился на траве, и мы говорим. Вокруг нас потемневшие домики, заросшие крапивой, вишней и малиной, с плотным стрекотом насекомых и темнотой между стеблей.
Ко мне приходит идея. Двумя пальцами я отрываю цветок повоя и, протягивая его через костер, вкладываю ей в волосы. Она краснеет. Я откидываюсь обратно на траву, упираюсь спиной в рюкзак и смотрю на нее.
Этот костер загорается вечер за вечером, мелькая в time-lapse, пока небо не становится холодным и ветки вокруг не оголяются и не тяжелеют под холодным дождем. Мы идем по мокрым камням берега, когда она говорит мне:
“Ты классный.”
Это то, чего я еще не слышал, но формула, заключенная в этом, мне нравится. Лаконичность подкупает, хоть и верится с трудом. Но я прилагаю труд.
Я открываю глаза в два ночи у потухшего ноута. Натягиваю клетчатое покрывало и засыпаю, чтобы выйти утром туда же.
И вот оно, утро — ясное и звездное, с паром от люков с линией золотых фонарей на краю парка. У меня нет встреч на сегодня, только кодинг и тренировки. Тим был прав, нужно просто делать это. И ты была права, наверное, я не так уж и плох.