Timeo Danaos

2037 (1)

«Канарейка» умерла.

Она не выдержала даже суток. Вчерашний патруль поместил ее вечером в насаженную на метровый столб, стеклянную клетку с просверленными в стенках отверстиями для доступа воздуха.

Это творение в сборе именуется «контрольной точкой».

На самом деле «канарейка» – белая крыса, но это ничего не меняет. Я долго вожусь с дверным замком. В толстых перчатках пальцы совсем ничего не чувствуют. Столь же неуклюже скручиваю крышку стеклянной банки и помещаю туда труп животного. Глаза крысы, оставаясь открытыми, потеряли красный оттенок, бывшие розовыми лапы и хвост стали серыми. Теперь надлежит отнести сей скорбный экспонат в логово к алхимикам, чтобы разобрались, от чего же она, несчастная, погибла. Можно подумать, вариантов великое множество.

Бессмысленное жертвоприношение, которое приобретает неприятный налет преступного расточительства во времена, когда любая тварь с историческим кодом ДНК становится музейной редкостью. У крысы не было ни одного шанса – все прекрасно знали, что животное погибнет, и от этого мне ее становится, по-настоящему жаль. Лучше, чем сейчас, условия уже не станут, и без толку надеяться, что крысы по волшебству перестанут дохнуть. Мы безвозвратно потеряли наш дом.

Я удерживаюсь от сочинения эпитафии, и заталкиваю банку на дно своего рюкзака, наклонившись, чтобы туда попало как можно меньше воды.

Сквозь сплошную завесу дождя я нахожу силуэт автомобиля, и спешу к нему, так и бросив клетку открытой. Рюкзак держу в руке. Я раза два поскальзываюсь, едва избежав несчастья растянуться в полный рост в грязи. Последние пятьдесят метров иду по ровному полотну дороги, обдирая с подошв налипшую глину. Голоса в наушнике на рабочей частоте приемника сливаются в бессмысленный шум, что гармонизирует со стуком крупных капель по кислотостойкому покрытию плаща. Небо молочно-серого цвета сливается с морем и размазанными деталями ландшафта. Береговая линия совсем неразличима. Силуэты гор на том берегу бухты, корявые скелеты полузатопленных портовых кранов и железные корпуса мертвых кораблей – как призраки из зловещей страшилки. Стекла очков заполнены изнутри зелеными схемами, что рисует программа дополненной реальности, завязанная на еще (как ни странно) не испустившую последний вздох систему глобального позиционирования. Все равно, что бельмо на глазу – чертовски мешает и вызывает головную боль. Но без нее трудно обходиться в условиях плохой видимости, когда рельеф непрерывно меняется, и постоянных ориентиров почти не осталось. Во всяком случае, ГП безошибочно указывает на то место в небе, где находится Солнце – невооруженным глазом его уже не отыскать.

Погода теперь что в тропиках – льет как из ведра почти круглые сутки. И парилка такая же, это в феврале месяце. Климат уже совсем не тот. После Вторжения все поменялось до неузнаваемости. Потепление, парниковый эффект и прочие прелести стерли времена года, и от географической широты почти ничего не зависит. Всюду одно и то же – нескончаемый сернокислый ливень, как во времена Всемирного Потопа, жара и ядовитый воздух.

Дверь в машине открывается вертикально, и, находясь под импровизированным козырьком, я пытаюсь отряхнуть плащ, но потом бросаю это бесполезное занятие, в ответ на раздраженную жестикуляцию и ворчание Нормы с водительского сиденья. Едва дверь закрывается за мной, Норма запускает вентиляцию на всю.

Я бросаю рюкзак за сиденье, опускаю капюшон плаща, снимаю очки и маску. Защитный гель, толстым слоем нанесенный на лицо, начинает нудно тянуть кожу. Извлекаю из-под полы карабин со спиленным прикладом и оставляю его лежать на коленях. Оружие хоть и считается надежным, я все же стараюсь содержать его сухим, чтобы не схлопотать осечку в самый важный момент. Пушка нынче стала обязательным атрибутом таких поездок, как наша. Есть от кого защищаться: бомжи, бандиты, мародеры и прочее отребье – реальная опасность на дорогах.

В салоне продолжает висеть щекочущий нос запах, будто из химической лаборатории – концентрация окислов азота и серы непременно присутствует, пусть не настолько высокая, чтобы сразу обжечь кожу и легкие, но, прогулявшись под дождем раз-другой можно навсегда приобрести для своей головы блестящую (или облезлую – кому как нравится) лысину.

– Ну что, поехали? – вещает Норма, заводя двигатель.

– Поехали, – отзываюсь я.

Мой напарник давит на акселератор, кладя стрелку тахометра в нижний правый угол шкалы. Меня первые секунды будто вплавляет в кресло. В машине чертова уйма лошадиных сил.Внедорожник – произведение еще старой эпохи автомобилестроения, и горазд на лихие выкрутасы.

Впереди сегодня остается еще две контрольные точки, каждая на дистанции одного километра друг от друга (так удобнее картировать поступающие сведения), все – вдоль береговой линии. Норма включает проигрыватель почти на всю громкость, заводя Con Te Partiro в исполнении какой-то бабы, кажется даже, той самой Сары Брайтман. Последнее время он прямо подсел на эту мелодию, и мне приходится внимать одну и ту же оперу по несколько раз в день. Не знаю, чего он там накурился, раз его стало тащить от таких мелодий. Сам собой поумнеть до восприятия академического вокала, во всяком случае, он не мог никак.

– Ну и как? Все-таки сдохла? – перекрикивает он динамики, кивая на рюкзак. Его короткая редкая борода и пучок волос на затылке делают смешные движения по одинаковой гармонической траектории, когда он мотает головой, переводя внимание с меня на дорогу, и обратно.

– Да. Жаль.

– Ты ещё всплакни по своей крысе. Да ладно, – машет он рукой в кожаной перчатке со срезанными пальцами, – переставай ты уже убиваться. Это же «экскременты»! О себе подумай: скоро и нас самих будут заставлять выходить на улицу голыми и дышать полной грудью.

«Экскременты», конечно – от исковерканного слова «эксперименты». Так Норма обзывает сотрудников научного отдела.

– Да уж, дождемся.

– И это – совсем не беда. Бомжи ведь живут под открытым небом, и совсем не собираются вымирать.

– Им, на самом деле, не так долго осталось.

Земля все быстрее становится непригодной.

Он задерживает эту мысль в голове ровно на три секунды. Даже изменяется в лице. Но потом, снова машет рукой.

– Переставай, толку ведь – ни на грош.

Земля быстро и уверенно превращается во что-то подобное Венере. До венерианских +4000С днем, конечно, вряд ли дойдет, но к концу этого года, по всей видимости, все стабилизируется градусах на пятидесяти-шестидесяти при стопроцентной влажности. Даже в нынешней экипировке, которая не оставляет открытым ни одного участка тела, находиться под открытым небом станет просто невозможно.

Я скручиваю с карабина и бросаю в бардачок лазерный прицел – самую бесполезную вещь при таком количестве влаги в атмосфере. Надо будет сменить его на оптику, если попадется что-то подходящее.

Сара в этот момент распевается в полный голос, который в образе частых мурашек пробегает по мне от затылка вниз вдоль спинного мозга и до самых пяток.

Музыка вдыхает в мир за окном какую-то монументальность, что ли... Рассыпающиеся сами собой в руины целые городские районы не выглядят привычным унылым хламом, что доживает свои последние дни. Нет, теперь они похожи на памятники былому человеческому величию, которое, похоже, все и сгубило, перейдя все разумные границы.

Водитель чертыхается и делает резкий поворот, когда дорожное полотно заползает прямо в море. Машина подскакивает на ямах разбитого тротуара, едва не задев попавшуюся на пути стену здания. Норма все же удерживает машину от потери равновесия, не дает ей сползти юзом в произвольном направлении, она не врезается в фонарный столб и не оказывается в недавно образовавшемся овраге.

– Вот, зараза! – причитает он. – Вчера тут никакой воды не было.

Норма, видать на полном автомате, зажигает и снова гасит гирлянду из прожекторов на крыше.

Я разжимаю мертвую хватку, которой свободной рукой схватился за низ сиденья.

Море прибывает с каждым часом. Вполне возможно, что поднявшийся уровень – это просто близящийся прилив (надо заглянуть в ГП: в каком месте сейчас Луна?), но показатели все равно не очень радостные. Старая набережная давно под толщей воды глубиной в два человеческих роста.

– Просто езжай осторожнее, – говорю я, наконец, справившись с собственным голосом.

Норма и сам нимало перетрухнул, поэтому совсем не спорит, ведя теперь машину заметно тише, даже вновь вернувшись на хороший участок дороги. Я выглядываю сквозь дождь следующий наш пикет, но машина останавливается не там, где я предполагал. Визуальный ориентир потерять легко и просто, и водитель, не поленившись, поглядывал на экран маяка.

– Все. Норма, – говорит Норма. – Приехали.

Я закутываюсь в плащ и выхожу в мир под громыхнувшее из динамиков крещендо «Барселоны» (подборка композиций в проигрывателе Нормы становится всё отчётливей в своей симптоматике). Старуха Мансерат очень старается. Оружие остается лежать на кресле, рюкзак я тоже не беру и дверь оставляю открытой настежь. Здесь все проще.

В четыре шага добираюсь до искомого столбика. Всех дел – выдернуть из кассеты картриджи с отработанными биообразцами и вставить на их место пачку новых.

Семь секунд. Я не успеваю даже намокнуть.

Каждый картридж – это органоид человеческой ткани, колония клеток, выращенная на фибробластовой мембране. По моему мнению, использовать эти образцы – гораздо более точный (и что там говорить – гуманный) способ получить информацию о влиянии внешней среды на живые ткани, чем дохлые крысы.

Я закрываю за собой дверь.

– Выключай музыку. Надоело.

Этот оркестр может привлечь кого угодно; о безопасности не следует забывать. О том, какие шакалы прячутся в городских развалинах лучше вообще не знать. Норма глушит проигрыватель. Мы едем в тишине. Слышен только частый перестук капель по крыше, да ровный гул мотора.

С последним «контрольным» ящиком все оказывается не так просто, как со всеми остальными. Приходится шагать вброд по пояс метров двадцать. Штангу едва не снесло – она наклонилась, чуть не погрузив образцы под воду. Здесь я ничего не собираюсь менять – свинчиваю и забираю с собой кассету целиком. Эта «точка» уже потеряна и придется устраивать новую после того, как определят ее положение по топографической сетке. Наверно, завтра это нам и предстоит – следующая вахта снова наша.

– Смотри! – перекрикивает непогоду Норма, когда я почти уже выбираюсь на берег. Он высунулся из машины почти во весь рост, и ему плевать на дождь, который льет на его непокрытую голову.

Я перевожу взгляд в направлении, куда он тянет руку. Бурая тень, метнувшись, исчезает за углом строения.

– Садись быстрее! – говорит он, захлопывая дверцу. – Давай за ней!

– Что это было?

Норма трогается, едва я успеваю запрыгнуть на сиденье. Слышно, как визжат покрышки.

– Не знаю. Собака. Может быть, лиса. Надо ее поймать.

Или, в крайнем случае, пристрелить.

Норма ведет, вцепившись обеими руками в руль. Шея вытянулась, как у гуся,, взгляд рыщет сквозь завесу дождя, с которой едва успевают справляться дворники, мечущиеся по стеклу из стороны в стороны в эпилептической лихорадке. Длинные волосы намокшими сосульками свисают со лба. Глаза прямо фосфоресцируют демоническим свечением.

Он загоняет машину в проулок – похоже (но это не точно), туда убежало животное. Резко останавливается, опускает боковое стекло, высовываясь в проем почти по пояс. Потом снова трогает, уже медленнее, правя одной рукой, в другой держа свою винтовку.

– Вон она!

Перепуганное животное исчезает за крыльцом многоэтажки. Норма выбирается наружу. Я выхожу следом, прихватив его снаряжение.

– Оденься. Облезешь к чертовой матери.

Норма на ходу накидывает на себя плащ. Мы поднимаемся по рассыпающемуся бетону широкой лестницы, ведущей на цокольный этаж, целиком занятый когда-то раньше торговыми павильонами.

Галереи, сформированные из рядов несущих бетонных колонн, пустые пролеты и искореженные стеллажи. Все серо и сумрачно, все потеряло свой цвет. Теперь сумрачно везде, и эта «сумрачность» становится определяющим признаком сегодняшней реальности мира. Если меня попросят, не задумываясь сказать, когда я в последний раз своими глазами видел Солнце в небе, то просьба тут же поставит меня в тупик.

Давно. Год? Два назад?

Не помню.

Под крышей звук дождя становится глуше. Зато все, что внутри здания, наоборот, отчетливо, будто пропущено через усилитель – слышен хруст каждого камня, попавшего под подошвы ботинок, шелест одежды, дыхание.

Норма выглядит как навостривший уши шпиц. Прислушивается к каждому шороху, ступает настолько осторожно, что не производит никакого шума. Взгляд следует за стволом ружья. Я иду позади, в некотором отдалении, занимая свое внимание поисками «собаки» в меньшей степени, чем наблюдением за Нормой, дабы он, чего доброго, отреагировав на неосторожное движение, случайно не подстрелил именно меня. Вообще, что мы будем делать с этой псиной, если вдруг пристрелим?

Мы проходим весь павильон насквозь. Норма сворачивает в служебный коридор, скрываясь в потемках. Потом загорается свет карманного фонаря – мой напарник осматривает склады и кабинеты. Должно быть, в таких заброшенных домах и живут бомжи, и возможность наткнуться здесь на них вовсе мне не улыбается. А ведь, правда, должны же они где-то жить.

Я представляю себе что-то вроде коммуны. Коридоры и жилые помещения перекрыты герметичными дверями, автономные источники энергии, системы терморегуляции, усиленная система очистки воздуха и фильтрации воды. Весь этот минимум должен комплексно присутствовать только для того, чтобы элементарно выжить. Наша «собака» должна была объявиться именно из подобных мест; в противном случае – она или привидение, или смогла приспособиться к внешней среде (каким образом – одному богу известно).

Именно вероятность реализации второго варианта и заставила Норму, вытаращив глаза, гнаться за животным. А это уже открытие, пользу которого невозможно переоценить. Даже если мы притащим домой только собачий труп – это будет хорошим трамплином к большому прорыву. Есть шанс, в этом случае, разобраться в механизмах, которые позволили ей выжить.

Я вожу лучом фонаря по стенам перед собой. Отслоившаяся потускневшая краска, осыпавшаяся штукатурка и оголившиеся электрические провода. Видна даже ржавая арматура. Внизу, в углах, где стены стыкуются с полом, прорастает иссиня-зеленая плесень. Эта зараза теперь всюду. Для нее среда самая благоприятная – жарко и влажно. Форма жизни, которая приходит на смену всему тому, что вымирает сейчас, не выдерживая стремительно меняющихся условий. Те научные авторитеты, которые утверждали, что Конец Света переживут крысы и тараканы, со своими прогнозами уселись задницами в лужу. Крысы дохнут, не выдерживая нескольких часов, тараканы, похоже, тоже оказались слабаками. Зато «плесень» процветает – экзобиологический мутант, который рассудительно и терпеливо вытесняет всех нас.

Норма добирается до конца коридора и в сердцах пинает пластиковую дверь. Потом идет обратно.

– Похоже, ушла, – говорит он, правя к выходу на улицу. – Здесь никого нет.

– Наверно, так, – поддакиваю я, думая, как лучше с ним сейчас обходиться, чтобы не усугубить его разочарование и не слушать потом всю дорогу до дома его нытьё.

– Блин… неужели мне показалось? – бормочет он себе под нос. – Нет. Она была здесь. Ты ведь тоже ее видел.

– Ну, да, – киваю я, уже не совсем уверенный в том, что видел на самом деле.

– Ладно. Прокрутим вечером запись. Она уж точно все покажет.

– Ну, да…

Мы возвращаемся в машину. Норма бросает свою винтовку за сиденье. Корпус оружия украшен лазерной резьбой, покрытой позолотой. Дело рук Нормы – он большой любитель такого выпендрежа. Причем, во всем остальном – тоже. Швейцарская механика «аппелла» на кожаном ремешке, хромированные цепи и заклепки на армейских ботинках, платиновая серьга в ухе.

Я убеждаюсь в том, что пушка вне его доступности, поворачиваюсь и хватаю Норму за шею, надавливая на болевые точки под ушами, чтобы он не мог сильно сопротивляться, и всаживаю в дельтовидную мышцу дозу доксициклина. Бросаю пустой инъектор в дверной карман, и ору Норме в лицо:

– Что ты вытворяешь, придурок?! Хочешь подхватить какую-нибудь гадость, а потом сдохнуть?

Он смотрит на меня округлившимися глазами.

– До сих пор до тебя не дошло, – продолжаю я, – что этим воздухом уже нельзя дышать просто так? Если самому надоело жить, то оставайся снаружи, черт с тобой! Но если нет – будь добр помнить о том, скольких людей может положить любая зараза, которую ты по своей дурости подхватишь.

Я отпускаю шею Нормы. Он тяжело переводит дыхание.

– Садись на мое место. Я поведу.

Веду машину минут десять. Дождь вроде становится тише. Норма не шевелится, уткнувшись в одну точку за окном. Наконец, он прерывает молчание:

– Успеем надышаться перед смертью?

– Не знаю.

– Сколько еще осталось? – Его голос звучит непривычно тихо. – Год, месяцы? Мы проиграли войну вчистую. И совсем скоро эта сука, что захватила Землю, добьет нас всех. Способ она найдет, можно не сомневаться. Мы сопротивляемся, пытаемся как-то выжить, и все без толку. Так есть ли смысл надрываться?

Иногда я сам думаю точно так же. Хотя ни я, ни он, ни любой живой человек на свете не имеем на это права.

– Мы победим, – говорю я, правда, не добавляя воодушевляющей интонацией в эту фразу еще больше лицемерия. – Обязательно.