Тирания нежности

Вечер опустился, принося с собой не привычное умиротворение, а вязкую, давящую тишину. В столовой, залитой мягким светом подвесного светильника, Элара сидела напротив Каэля, но еда на её тарелке оставалась нетронутой, словно каменный обломок. Каждый кусочек, казалось, был пропитан её невысказанным отчаянием, её годами накопленной тоской. Она ждала подходящего момента, репетируя слова в голове, как актриса перед самым важным, самым последним выходом на сцену жизни. Наконец, когда Каэль отложил вилку, протерев губы салфеткой, завершив свой ужин с привычной, отстраненной аккуратностью, Элара сделала глубокий, дрожащий вдох.

- Каэль, – её голос прозвучал мягко, почти умоляюще, но внутри звенел от напряжения, как натянутая до предела струна. – Мы можем поговорить? Пожалуйста.

Он поднял на неё усталый, но, казалось, все еще любящий взгляд. В его глазах читалась нотка предчувствия. Они уже проходили через это. Много раз. Слишком много.

- Конечно, Элара. Что-то случилось? – в его тоне уже угадывалась та знакомая осторожность, готовность к давно избитой теме.

- Это… это снова о нас. О нашем будущем. О нашей… семье,– она подалась вперед, её руки легли на его, легкое, почти незаметное дрожание выдавало её внутреннюю бурю. Она искала в его прикосновении хотя бы крохотную надежду, отклик. – Каэль, я… я так хочу ребенка. Пожалуйста. Это единственное, чего мне не хватает. Единственное, что сделает нас по-настоящему счастливыми. Полноценной семьей. Разве ты не видишь, как я угасаю без этого?

Её глаза, обычно полные мягкого света и нежной привязанности, сейчас горели почти лихорадочным блеском. Она смотрела на него с такой беззащитной, отчаянной надеждой, что у любого другого человека сердце сжалось бы от боли. Она обнажила свою душу, свою самую сокровенную, глубинную потребность. Но Каэль оставался невозмутимым, его лицо было маской спокойствия. Его пальцы мягко высвободились из её хватки, как будто они были скользкими, и он откинулся на спинку стула, создавая между ними незримую, но непреодолимую дистанцию.

- Элара, мы уже обсуждали это,– начал он, и каждый его слог был как капля холодного дождя на её пылающую, иссушенную душу. – Моя позиция не изменилась. Я не готов. Мы не готовы. Наша жизнь идеальна такой, какая она есть. Мы свободны, независимы, можем делать что хотим, путешествовать, развиваться. Зачем нам это усложнять?

- Но я не хочу быть свободной от этого! – её голос сорвался на высокий, болезненный крик, в котором смешались обида, отчаяние и боль. – Я хочу эту ответственность, Каэль! Я хочу любить это маленькое существо, заботиться о нем, видеть его улыбку! Разве ты не видишь, как я этого жажду? Разве ты не понимаешь, что без этого я чувствую себя неполной, опустошенной, бессмысленной?

Слёзы навернулись на её глаза, обжигая веки, но она моргнула, стараясь сдержать их. Она не хотела казаться слабой, не хотела давить на жалость. Она хотела, чтобы он понял. Чтобы он почувствовал то же самое, что и она. Чтобы его сердце, наконец, дрогнуло.

Каэль медленно покачал головой. Его лицо было непроницаемым, застывшим в вежливом, но непреклонном отказе.

- Я понимаю твои чувства, Элара. Правда. Но я не могу дать тебе этого. Я не хочу детей. Это не то, чего я желаю для своей жизни, для нашего брака. И я не думаю, что было бы честно заводить ребенка, когда один из родителей этого не хочет. Это было бы несправедливо по отношению к ребенку, понимаешь?

- Но я хочу! – она стукнула ладонью по столу, тонкий фарфор зазвенел, нарушая гнетущую тишину. – И это – наша жизнь! А ты единолично решил, что в ней не будет места моему самому главному желанию! Ты отнимаешь у меня будущее, Каэль! Ты отнимаешь у меня смысл жизни!

Его взгляд стал чуть жестче, в нем появилась та скрытая усталость, которая часто предшествует раздражению.

- Я не отнимаю у тебя будущее, Элара. Я просто не готов разделить с тобой это будущее. Может быть, тебе стоит подумать о том, чего ты действительно хочешь. Если это ребенок, а я – нет, то, возможно…

Он замялся, но смысл был ясен, как удар ледяным клинком.

Возможно, ей стоит подумать о другой жизни. Без него. Эта мысль ударила по ней, как обухом. Невыносимо. Она любила его. Она не могла представить свою жизнь без него. Но и без ребенка она чувствовала себя мертвой, словно выжженная земля. Тупик. Безвыходность. Смерть.

Элара встала из-за стола, не говоря ни слова. Её тело казалось чужим, тяжелым, двигалось механически. Каждое слово Каэля, каждый его взгляд, его равнодушие оседали на её душе ледяной коркой, погребая под собой остатки надежды. Она прошла мимо него, не глядя, её взгляд был прикован к пустоте впереди. Он даже не попытался остановить её, лишь проводил глазами, прежде чем снова опустить взгляд на газету, которую читал перед ужином. Как будто ничего не произошло. Как будто её боль была пустой прихотью.

Она прошла через гостиную, миновала коридор и скрылась в спальне. Закрыв за собой дверь, она ощутила, как мир сужается до четырех стен, которые теперь казались стенами тюремной камеры. Звук шуршания страниц газеты, доносившийся из столовой, его спокойствие, когда она была на грани нервного срыва, казались ей последним оскорблением, самым изощренным издевательством. Он читал. Как будто её жизнь не рушилась в этот самый момент.

Её руки дрожали, когда она сняла одежду, бросив её на пол бесформенной кучей. Глаза скользнули по зеркалу – незнакомое, измученное лицо смотрело на неё в ответ. Глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы, выражение бесконечной, всепоглощающей тоски. Это была не она. Это была оболочка, лишенная света, жизни, смысла. Она чувствовала себя лопнувшим воздушным шариком, из которого выпустили весь воздух.

Что оставалось? Пустота. Бессмысленность. Он сказал, что их жизнь идеальна. Но чья это была жизнь? Его. Точно не её. Медленно, почти не осознавая своих действий, как сомнамбула, она шагнула в ванную комнату. Холод кафельной плитки под босыми ногами пронзил её до костей, но внутри было еще холоднее, чем снаружи. Она включила воду, и мощная струя с шумом начала наполнять большую акриловую ванну. Пар поднимался к потолку, затуманивая зеркало, создавая ощущение изоляции, отстраненности от всего мира, от его требований, от его равнодушия.

Она наблюдала за тем, как уровень воды поднимается, как пузырьки воздуха лопаются на поверхности, как тонкая пленка пара покрывает всё вокруг. Это было почти гипнотически. Громкий шум воды заглушал мысли, заглушал внутренние крики, заглушал эхо его "нет". Это было хорошо. Она хотела тишины. Абсолютной тишины.

Сняв последнее украшение – тонкое обручальное кольцо, которое теперь казалось насмешкой, символом несбывшейся любви, несбывшейся семьи, – она положила его на край раковины. Слишком тяжелый груз для неё теперь.

Когда ванна была почти полной, Элара осторожно опустилась в горячую, обволакивающую воду. Приятное тепло обволокло её тело, но не смогло проникнуть в замерзшую, оледеневшую душу. Она погрузилась глубже, позволяя воде скрывать её плечи, грудь, затем и шею. Глаза были открыты, она смотрела в белую, сияющую поверхность потолка, где отражался тусклый свет ванной лампы.

Дышать стало труднее. Она закрыла глаза. Представила себя маленькой девочкой, бегущей по зеленому полю под летним солнцем. Представила себя матерью, обнимающей своего ребенка, чувствующей его тепло, его дыхание. И всё это ускользало, таяло, как дымка, как мираж в пустыне. Мысль о конце была не пугающей, а скорее освобождающей. Это был выход. Единственный, который она видела. Единственный, который мог принести покой. Её легкие начали гореть адским огнем. Голова закружилась, сознание затуманилось. Тело стало тяжелым, не подвластным ей. Она чувствовала, как сознание начинает уходить, медленно и нежно, унося её прочь от боли.

В этот самый момент, когда тьма начала обволакивать её, а мир исчезать, дверь ванной резко распахнулась. Сквозь мутную пелену сознания Элара услышала неразборчивый крик, затем – яростный плеск воды. Сильные руки схватили её, резко вытаскивая из ванны. Она закашлялась, захлебываясь, её легкие судорожно, отчаянно пытались втянуть воздух, восстанавливая связь с жизнью, которую она так стремилась разорвать.

Это был Каэль. Его лицо было искажено ужасом, глаза широко распахнуты, волосы прилипли ко лбу. Он был весь мокрый, так как бросился за ней прямо в одежде, не раздумывая. Он держал её крепко, прижимая к своей груди, её мокрые волосы прилипли к его лицу, её тело дрожало в его объятиях.

- Элара! Что ты… Что ты делаешь?! Ты с ума сошла?! – его голос дрожал от шока и гнева, смешанного с чистым, неподдельным, животным страхом.

Она лишь хрипела, пытаясь отдышаться, её тело тряслось. Она не могла смотреть ему в глаза. Она не могла произнести ни слова. Спасение пришло слишком рано. Или, быть может, слишком поздно.

Каэль опустился на колени на холодном кафеле, обнимая её, пытаясь согреть, прижимая её голову к своей груди. Вода из ванны переливалась через край, образуя лужу на полу, смешиваясь с их слезами и шоком. Тонкое обручальное кольцо одиноко лежало на раковине, отражая тусклый свет, как немой свидетель разрушенных обещаний. Он держал её, крепко-крепко, словно боялся, что она снова ускользнет, растворится, исчезнет.

Но, прижимаясь к его мокрой груди, Элара чувствовала не утешение, а лишь ещё более глубокое, бездонное опустошение. Он спас её тело, но её душа оставалась там, под водой, где она искала покоя, свободы от нескончаемой боли. И ужасная мысль начала медленно, неотвратимо формироваться в её сознании, как темный, зловонный цветок: Он не дал ей уйти. Он не дал ей покоя. А значит, он виноват. Он забрал у неё даже это. Он был причиной её страданий, и теперь он не дал ей от них избавиться. И в этой жуткой, искаженной мысли зародилось семя новой, страшной тирании.