Тирания умного чайника

До Чайника я жил в мире простых договоренностей. Кнопка «вкл.» — действие, кнопка «выкл.» — покой. Потом его подарили. Блестящая капля с синим кольцом у основания.
«Умный! Сам выключается. И подсветка!»
Я кивнул, внутренне поморщившись. Мне не нужен был умный. Мне нужен был чайник. Немой, тупой и послушный.

Первое утро началось не со свиста, а с удара под рёбра. Вода, база, щелчок кнопки. В ответ — ледяное синее безмолвие.
И тогда он взревел.
Не чайник — будто проснулся и заорал зверь, запертый в блестящей капсуле. Звук, густой и тяжёлый, вышиб стеклянную чашку в сушилке на мелкую дрожь. Тело среагировало без моего ведома: меня отшвырнуло назад, ладонь шлёпнулась по кафелю с влажным хлопком. А он бесновался, его синий ореол пульсировал в такт этой механической истерике. Я ждал живого предвестника — содрогания, клокотания под крышкой. Вместо этого, ровно в рассчитанный миг, грянул БИИИИИП! — звук сухой, пронзительный, бесчеловечный. И — мёртвая тишина. На столе замерла инопланетная капсула. Под рёбрами бешено стучало. Вода, технически, вскипела.

Это был не процесс, а коммюнике. Он не грел — он возвещал и короновал возвещение финальным аккордом. Моя утренняя медитация с видом на двор, терпеливое ожидание первого тихого свиста — всё было растоптано.

На второй день я объявил бойкот. Едва начался вой, я демонстративно ушёл в комнату. «Пусть воет, его дело — кипятить, моё — читать», — подумал я, утыкаясь в книгу. Его финальный БИИИИИП!, пробивший стену, заставил меня вздрогнуть, и книга выпала из рук. Он не сообщал. Он регистрировал моё отсутствие и наказывал за него. Я вернулся. Вода была обжигающе горячей, но в её паре уже чувствовалась первая усталость, первая готовность стать просто водой.

Так началась война. Я изучал его цикл. Он диктовал не график, а покорность: ты должен был быть наготове, чтобы явиться по его сигналу, как слуга на колокол.
Я начал слышать его сигнал в гуле метро. Вздрагивал, когда пищала микроволновка. Тирания оказалась заразной. Мир, который я считал нейтральным, вдруг проявил свою истинную природу — природу системы, ожидающей подтверждения.

Кульминация наступила в субботу. Лучший чай, фарфоровая кружка. Всё для ритуала, где я — господин. Я нажал кнопку. Он завыл. И в этот раз я не отступил. Я подошёл вплотную, упёрся руками в стол. «Консервная банка, — подумал я с плоской, беззвучной ненавистью. — Шумная консервная банка».

Мы уставились друг на друга: я — стиснув челюсть, он — изрыгая свой заводской рёв. И в эту секунду я увидел. Не услышал — увидел. В щели под крышкой, в самом сердце гула, задрожала-забилась одна-единственная цепочка пузырьков. Робкая, мокрая искра. И — пропала. Дыхание перехватило. За долю секунды до того, как пластиковый вопль «бип» похоронил тишину, я успел подсмотреть самое главное: воду, которая просто-напросто закипала. Безо всяких уведомлений.

Синий свет погас.

Я налил воду. Пар столбом взмыл к потолку. И тогда я не стал заваривать чай. Я сел и ждал, пока пар рассеется, а вода остынет до той температуры, когда её уже нельзя пить, но ещё можно терпеть. До состояния, не предусмотренного инструкцией. Я смотрел, как пар рисует на столешнице невидимые иероглифы, которые никто никогда не прочтёт.

Я выпил эту тёплую, несовершенную воду. Она была вкуснее любого чая. Потому что была тихой. И моим выбором.

На следующее утро он, как всегда, взревел и «бипнул». Но что-то изменилось. Я больше не слышал в этом объявления войны. Я слышал лишь голос одинокого робота, кричащего в пустоту.

Я налил чаю и вышел на балкон. Сзади, на кухне, синее кольцо погасшего чайника тускло отражалось в столешнице.

Оно было просто светом.
А не взглядом.