Тише Звука

Телефон зазвонил в тот момент, когда Даниэль стоял у окна и пытался понять, почему сегодня всё кажется чуть тише, чем обычно.

Город за стеклом жил своей жизнью. Машины двигались ровно, будто кто-то заранее прописал их траектории. Люди шли быстро, уткнувшись в свои дела. Где-то внизу кто-то громко засмеялся — звук долетел с задержкой, глухо ударился о стекло и растворился.

Он смотрел, но не видел.

Мысли были где-то рядом, но не складывались в что-то понятное.

На подоконнике лежали наушники. Старые, с потёртой амбушюрой. Он машинально провёл по ним пальцами — привычка, которую даже не замечал. В них он слушал голос отца чаще, чем новый трек кого-либо ещё.

Звонок продолжался.

Резкий. Настойчивый.

Чужой.

Даниэль медленно перевёл взгляд на телефон.

Имя на экране было знакомым.

Слишком.

Он почувствовал, как внутри что-то напряглось ещё до того, как ответил.

— Да?

На секунду показалось, что связь прервалась.

Потом — голос.

— Даниэль… ты сейчас один?

Он нахмурился.

— Да. А что?

Пауза.

Такая, в которой уже есть ответ, но его ещё не сказали.

— Тебе лучше сесть.

Он не сел.

— Что случилось?

Вдох на другом конце линии.

Короткий. Сбившийся.

— Твой отец… он не выжил.

Слова прозвучали чётко.

Слишком чётко.

Но смысл не пришёл сразу.

Они просто повисли в воздухе.

Даниэль моргнул.

— Что?

— Он умер. Сегодня. На выступлении.

На выступлении.

Это слово задело сильнее всего.

Он закрыл глаза.

И почти сразу увидел свет.

Белый. Резкий.

Гул зала.

И голос.

Голос, который он знал лучше любого другого.

— Где? — спросил он тихо.

— В Москве.

Дальше слова звучали как фон.

Он отключил звонок.

Комната стала глухой.

Он прошёл на кухню.

Пол холодил ступни — он только сейчас заметил, что босиком.

На столе стояла кружка.

Холодная.

Он не помнил, когда налил чай.

Он сел.

Медленно.

Смотрел в стол.

Мысли не приходили.

Только обрывки.

“Он легенда.”

“Он не может остановиться.”

“Он всегда держит зал.”

Держал.

Это слово зацепилось.

Прошедшее время.

Он провёл рукой по лицу.

Слёз не было.

Только пустота.

Глубокая.

Тихая.

И в этой тишине впервые появилась мысль:

теперь всё будет иначе