Тишина мертвых городов

Город, которого нет

Осень в этом году пришла не как гостья – пришла как хозяйка, которая устала ждать, пока непрошеные жильцы освободят её дом. Ворвалась ветрами с северных болот, хлестнула по лицу первым ледяным дождем, а потом затаилась в лесу, выжидая. Даниил Горелов сидел на покосившемся крыльце своей сторожки и смотрел, как последние листья облетают с осин. Было то особое время суток, которое он любил больше всего – ни день, ни вечер, а серая взвесь между ними, когда лес замирает и кажется, что ты остался один во всем мире.

Кружка с остывшим чаем давно застыла в руках. Горелов не чувствовал холода уже второй год – с той самой минуты, когда ему позвонили и сказали ровно те слова, которые говорят всегда, слова-штампы из плохих фильмов: «Мы сожалеем, но сделали все, что могли». Он тогда еще удивился про себя этой стандартизации горя. Даже смерть, оказывается, упаковывают в одинаковые коробки фраз.

Дочь. Катя. Семнадцать лет. Велосипед, грузовик на трассе, мокрый асфальт, водитель, который не заметил. Статистика. Цифра в сводке. И всё.

Горелов поставил кружку на дощатый пол крыльца, достал папиросу. Он не пил сегодня – день выдался чистый, если не считать дрожи в пальцах. Он научился различать состояния: похмелье, ломка, просветление. Сейчас был редкий час просветления, когда мозг работал с той пугающей ясностью, которая когда-то делала его лучшим следователем по особо важным делам в области.

Лучшим. Он хмыкнул, затягиваясь. Лучший следователь не смог защитить собственную дочь. Ирония, достойная пера плохого драматурга.

За лесом, в низине, лежал Мертвый Кут. Город, которого нет. Горелов редко туда ходил – не было нужды. Двадцать лет назад там закрыли комбинат, и город умер почти мгновенно, как человек, которому перерезали горло. Люди разъехались, дома остались гнить. Иногда Горелов слышал по ночам вой ветра в тех пустых трубах и думал: это поет само время. Или может быть, те, кто не успел уехать.

В лесу было тихо. Слишком тихо даже для октября. Горелов насторожился – старый инстинкт, который не убить никаким алкоголем. Он прислушался. Где-то далеко, со стороны проселочной дороги, натужно ревел мотор. Машина пыталась преодолеть размытую дождями колею.

Горелов докурил, раздавил окурок о перила и спрятал в банку из-под консервов – мусорить в лесу он не позволял себе даже в самые черные дни. Мотор ревел все ближе. Кто-то упорно пробирался к нему. А упорные гости в его жизни означали только одно: проблемы.

Он не двинулся с места. Просто сидел и ждал, потому что бежать ему было некуда и незачем.

Через десять минут из-за поворота лесной дороги показался видавший виды «УАЗик», грязный, с вмятиной на крыле, который отчаянно буксуя, выполз на поляну перед сторожкой. Двигатель чихнул и заглох. Дверца открылась, и наружу выбралась женщина.

Горелов узнал её сразу, хотя не видел два года. Кира Соболева. Тогда она была старшим лейтенантом, подающей надежды следовательницей из районного отдела, которую он пару раз брал на выезды. Теперь на ней была плотная куртка с нашивками, джинсы, резиновые сапоги. И погоны – майорские. Он разглядел даже сквозь сумерки.

– Здравствуй, Даниил Андреевич, – сказала она, останавливаясь в нескольких шагах от крыльца. Голос у неё был хрипловатый, прокуренный. Раньше не курила.

– Здравствуй, Кира, – ответил он, не вставая. – Далеко от дома забралась. Или теперь область твоя?

– Моя, – она чуть заметно усмехнулась. – Назначили полгода назад. Начальник отдела по особо важным.

– Поздравляю.

– Спасибо.

Они помолчали. Горелов смотрел на неё и видел то, что она пыталась скрыть: круги под глазами, нервный тик у губ, слишком глубокие затяжки, которые она делала, достав сигарету. Она тоже что-то ломала внутри себя последние годы. Только, в отличие от него, не сломалась до конца.

– Чай будешь? – спросил он. – Только остыл.

– Я не чай пить приехала.

– Я знаю. Но ты всё равно замерзла. Заходи.

Он поднялся и, слегка прихрамывая (старая травма, напоминание о погоне пять лет назад), открыл дверь в сторожку. Внутри было скудно, но чисто. Топчан, стол, два стула, печка-буржуйка, стеллаж с книгами и папками. Ни телевизора, ни радио. Только керосиновая лампа на столе.

Кира вошла, огляделась. Она явно ожидала увидеть берлогу алкоголика, а увидела почти спартанское жилище отшельника. Горелов разжег лампу – электричества здесь не было – и поставил чайник на печку.

– Садись, – кивнул он на стул. – Рассказывай, раз приехала.

Кира села, сняла куртку. Под ней оказался стандартный форменный свитер. Она положила на стол тонкую кожаную папку.

– У меня убийство, Даниил Андреевич. Три дня назад. И я в тупике.

– Ты не за этим ехала за сорок километров по лесу, – спокойно сказал Горелов, ставя на стол две кружки. – У вас там целый отдел. Эксперты. Криминалисты. Начальники в кабинетах. Зачем тебе я?

– Потому что начальники в кабинетах сказали: «Вешай ярлык и закрывай», – Кира резко затянулась, хотя в помещении курить было негде. – Потому что эксперты разводят руками. Потому что я не знаю, с какой стороны подойти. А ты… ты был лучшим. Ты видел то, чего не видели другие.

– Был, – Горелов подчеркнул это слово. – Я ушел, Кира. У меня нет допусков, нет полномочий, нет желания. Ищи консультантов в городе.

– Я искала, – она пристально посмотрела на него. В свете лампы её глаза блестели устало и отчаянно. – Знаешь, что мне сказал профессор Лившиц, который когда-то с тобой работал? Он сказал: «Кира Викторовна, есть только один человек, который может увидеть то, что вы описали. И он живёт в лесу. Потому что нормальные люди такое не замечают, а ненормальные уже сидят».

Горелов усмехнулся. Старик Лившиц всегда умел формулировать.

– И что же такого я, по мнению Лившица, должен увидеть?

Кира открыла папку. Достала несколько фотографий, разложила их веером на столе. Горелов не смотрел на них – он смотрел на Киру. Ждал.

– Место: город Мертвый Кут. Ты знаешь его?

– Знаю.

– Здание: бывший Дом Культуры имени Маяковского. Трёхэтажное, с колоннами, в стиле сталинского ампира. В подвале когда-то был тир и бомбоубежище. На втором этаже – бальный зал. Там и нашли.

– Кого?

– Женщину. Молодую. Примерно двадцать пять лет. Повешена.

Горелов поморщился.

– Если ты за этим ехала, зря. Суицидников я насмотрелся.

– Это не суицид, – Кира твердо встретила его взгляд. – Она висела на крюке от люстры, который остался ещё с советских времён. Но под ногами не было ничего. Ни стула, ни ящика. Она просто висела в пустоте. Странно?

– Странно, – согласился Горелов. – Подсадили, потом убрали табуретку. Неоригинально. Дальше.

– Она была одета. Платье, туфли, чулки. Прическа.

– Обычно вешаются голыми или в том, в чем ходили. Что за платье?

Кира протянула отдельную фотографию крупным планом. Горелов взглянул и… замер. Чайник на печке начал закипать, но он не слышал свиста.

На фото была девушка. Миловидное лицо, закрытые глаза, тёмные волосы, уложенные в сложную прическу – локоны, валик, шпильки. Она была одета в платье из плотной ткани, в мелкий белый горошек на тёмно-синем фоне. Платье с длинным рукавом, с отложным воротничком и широкой юбкой. Туфли – лодочки на невысоком каблуке, явно старые, но бережно сохранённые. На шее – след от верёвки, но сама поза была неестественно спокойной. Руки сложены на груди, словно она спала.

– Это… – голос Горелова сел. – Это же пятидесятые.

– Да, – кивнула Кира. – Полный ретро-комплект. Мы навели справки. Такое платье носили в конце пятидесятых. Туфли – примерно пятьдесят седьмой год. Чулки со швом. Даже бельё – из той эпохи. Всё подлинное или очень искусно состаренное.

Горелов молчал. Чайник заходился свистом. Он наконец снял его с печки, заварил заварку, разлил кипяток по кружкам. Делал всё механически, потому что мозг уже включился в работу. Тот самый режим, который он пытался похоронить два года назад.

– Личность установили?

– Да. Лена Пономарева. Двадцать пять лет. Жила в посёлке Светлый, это в тридцати километрах от Мертвого Кута. Работала продавщицей в магазине «Продукты». Никогда не интересовалась историей, ретро, винтажом. Обычная девушка. Любила пиво и сериалы. Пропала три недели назад.

– Пропала – и её не искали?

– Мать – пьёт, отец – в тюрьме. Парня постоянного нет. Подруги забили тревогу через неделю, но участковый отмахнулся – сказал, уехала куда-нибудь. Таких пропаж у нас десятки. А потом нашли грибники. Забрели в Мертвый Кут, решили посмотреть ДК, зашли в бальный зал… и обделались.

Горелов отхлебнул чай. Горячо, обжигает нёбо. Хорошо.

– Что странного ещё? Ты не всё сказала.

Кира помедлила. Потом достала из папки прозрачный пакетик с уликой.

– Эксперты сняли отпечатки. Ничего, кроме жертвы. Но вот это нашли в складке платья. Застряло между тканью и поясом.

Горелов взял пакетик, поднёс к лампе. Внутри лежал маленький, выцветший клочок бумаги. Билет. Старый автобусный билет. Такие давно не печатают – узкая полоска с номером, ценой и надписью: «Автобус Мёртвый Кут – Город. 1957».

– Сувенир? – спросил он.

– Мы думали сначала. Но эксперты провели анализ бумаги. Бумага настоящая, пятидесятых годов. Краска выцвела естественно. Это не подделка. Это реальный билет 1957 года. И он был в кармане или в руках у человека, который его сохранил.

Горелов вертел пакетик в пальцах. Мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Билет 57-го года в платье убитой девушки, которая одета как в 57-м году. Это не случайность. Это послание. Часть картины.

– Что ещё?

Кира выложила второй пакетик. В нём был крошечный кусочек чего-то блестящего, похожий на конфету, только сплющенную и старую.

– Это нашли под телом, в щели паркета. Пришлось пол поднимать, чтобы достать. Карамель. Старая, довоенная ещё. Такие делали в тридцатых-сороковых. «Взлетная» называлась. Видимо, провалилась в щель много лет назад. Но ДК закрыли двадцать лет назад. А паркет не трогали ещё дольше. Карамель там лежала, может, полвека.

Горелов поставил кружку. Внутри что-то шевельнулось – то самое чувство, которое он всегда испытывал перед раскрытием сложных дел. Смесь азарта, страха и странного притяжения к бездне.

– Ты думаешь, убийца пришёл из прошлого? – усмехнулся он. – Призрак?

– Я думаю, что кто-то очень хочет, чтобы мы думали о прошлом, – ответила Кира. – Это театр. Инсценировка. Он не просто убил её, он её… нарядил. Создал картинку. Как режиссёр.

– Или как кукольник, – тихо сказал Горелов.

– Что?

– Ничего. – Он встал, прошёлся по тесной сторожке. – Ты хочешь, чтобы я приехал, посмотрел, дал тебе частное заключение. Так?

– Я хочу, чтобы ты взялся за это дело. Официально. Я выбью тебе допуск. Ты нужен мне в команде.

– Я не работаю в команде.

– Значит, будешь работать один. Я буду твоим связным. Мне плевать на субординацию, Горелов. Мне плевать, что ты пьёшь. Мне плевать, что ты спишь в лесу. Мне нужно раскрыть это убийство, потому что… – она запнулась.

– Потому что?

– Потому что если я его не раскрою, дело заберут. Или повесят ярлык «не раскрыто». А там, за этим первым телом, может быть что-то ещё. Я чувствую. Такая тщательность, такая одержимость… он не остановится.

Горелов смотрел в окно. Там уже совсем стемнело. Лес за окном качался под ветром, и казалось, что деревья тянут к сторожке чёрные руки.

– Оставь папку, – сказал он.

Кира замерла.

– Ты…

– Я сказал, оставь папку. Я посмотрю. И подумаю. Но ничего не обещаю. Завтра утром дам ответ. А сейчас уезжай, пока дорогу совсем не развезло.

Кира хотела возразить, но встретила его взгляд и поняла: спорить бесполезно. Она быстро оделась, на прощание кивнула и вышла. Через минуту зарычал мотор, фары на миг осветили поляну, и «УАЗик», выписывая колёсами по грязи, скрылся в темноте.

Горелов остался один. Он сел за стол, подвинул лампу поближе и начал медленно, страницу за страницей, изучать материалы дела.

*****

Ночь он не спал.

Это было странное чувство – снова держать в руках протоколы осмотра, заключения экспертов, фотографии с места преступления. Два года он убеждал себя, что ненавидит эту работу. Что она выжгла из него всё человеческое. Что именно из-за неё, из-за постоянного погружения в чужую боль, он перестал замечать боль собственной дочери.

Но сейчас, листая страницы, он чувствовал, как просыпается зверь. Тот самый нюх, то самое чутьё, которое позволяло ему замечать детали, скрытые от других.

Он разложил фотографии на столе в определённом порядке, как пасьянс. Тело. Крупный план лица. Крупный план рук. Обувь. Место преступления – бальный зал. Общий вид ДК снаружи. Фото билета. Фото карамели.

Час ночи. Два часа. Три.

Он перечитывал протокол осмотра места происшествия в третий раз и вдруг остановился на одной фразе: «Труп висит на капроновом шнуре белого цвета, закреплённом на металлическом крюке, вмонтированном в потолочное перекрытие. Узел – петля удавки – расположен на левой боковой поверхности шеи. Трупное окоченение выражено во всех группах мышц. Пятна трупные – на нижних конечностях и в области поясницы…»

Дальше шли стандартные описания. Но Горелов снова вернулся к положению рук. На фото руки были сложены на груди, ладонь правой руки лежала поверх левой. Эстетично. Словно покойницу уложили в гроб, а не сняли с петли.

Он полез в заключение судмедэксперта. Там было сказано: «Следов борьбы не обнаружено. На теле имеются множественные гематомы в области плеч и бёдер, характерные для транспортировки тела в жёсткой позе, а также следы от уколов – предположительно, инъекции седативных препаратов».

Её усыпили. Одели. Привезли. Повесили.

Горелов встал, подошёл к окну. За стеклом качался лес. Он снова увидел перед мысленным взором это лицо – спокойное, с закрытыми глазами. Не ужас, не боль, не предсмертная агония. Пустота. Словно девушка просто легла спать и не проснулась.

Но был в этом спокойствии какой-то диссонанс. Что-то не так.

Он вернулся к столу, взял лупу (она у него сохранилась с прежних времён) и принялся рассматривать фотографию туфель. Туфли лодочки, кожаные, на невысоком каблуке. Чулки со швом. Подошва.

И тут он увидел.

Подошва была практически не поношена. Внутренняя сторона каблука не стёрта. Это была обувь, которую либо вообще не носили, либо носили очень мало, стоя на месте. Но главное – на подошве не было никаких следов грязи или пыли с того пола, где нашли тело. А пол в бальном зале ДК был покрыт слоем многолетней пыли и мусора. Кругом были следы грибников, нашедших труп, следы полиции. Но на туфлях – ничего.

Обувь надели на труп уже после того, как его подвесили. Или незадолго до этого, но тело не касалось пола. Её одевали, держа на весу? Или на каком-то чистом покрывале, а потом перенесли?

Горелов сделал пометку в блокноте. Вопрос к криминалистам: есть ли на теле частицы ткани, отличной от одежды жертвы? Например, мешковины или плёнки?

Четыре утра. Он налил себе холодного чая, выпил залпом. Адреналин гнал сон прочь.

Билет. Крошечный клочок бумаги. Эксперты написали: «На билете обнаружены микрочастицы типографской краски, характерной для 1950-х годов. Бумага – целлюлозная низкого качества, что соответствует стандартам тех лет. Потожировых следов, пригодных для идентификации, не обнаружено. Билет находился в условиях, исключающих воздействие влаги и прямых солнечных лучей, на протяжении длительного времени».

Значит, билет хранили в сухом месте. Возможно, в альбоме, в книге, в коробке. Кто-то коллекционировал такие вещи. Кто-то, кто был одержим эпохой.

Карамель. Старая, довоенная. «Взлетная». Горелов вспомнил, что такие конфеты выпускали в тридцатых годах, называли их «подушечки». Во время войны их уже не делали – не из чего. Значит, эта конфета попала в щель паркета либо до войны, либо сразу после. Но паркет в ДК настилали в пятидесятом, когда достраивали здание. Значит, конфета могла провалиться туда в пятидесятых-шестидесятых. И лежала там десятилетиями, пока убийца не выбрал именно это место.

Или…

Мысль мелькнула и исчезла. Горелов поймал её за хвост. Или убийца сам положил туда конфету. Старую, найденную где-то. Чтобы создать антураж. Чтобы добавить деталь. Но зачем класть конфету в щель, где её никто не увидит? Эксперты нашли её случайно, поднимая пол. Если бы не скрупулёзность криминалистов, конфета так и осталась бы там навсегда. Значит, это не для следователей. Это… для себя? Часть ритуала? Он бросил конфету как жертвоприношение месту?

Горелов потёр виски. Голова раскалывалась от напряжения. Он слишком долго не включал мозг на полную мощность. Но остановиться уже не мог.

Пять утра. За окном начало сереть. Горелов закурил прямо в сторожке – впервые за долгое время разрешил себе это. Смотрел, как дым плывёт к потолку, и думал.

У него было два пути. Первый: завтра утром позвонить Кире, сказать «нет», выкинуть папку в печку и забыть. Вернуться к своему тихому умиранию в лесу. Второй: согласиться, нырнуть в это дело и, возможно, утонуть в нём окончательно.

Но где-то на дне сознания, там, где ещё жила та часть его души, которую не смог убить алкоголь, теплился слабый огонёк интереса. Не просто профессионального – человеческого. Кто этот человек, который наряжает убитых женщин в платья пятидесятых? Почему он выбрал именно эту эпоху? Что случилось с ним тогда, в те годы, что заставляет его сейчас, спустя полвека, воспроизводить прошлое в таких жутких инсталляциях?

Горелов докурил, затушил окурок, убрал в консервную банку. Подошёл к стене, где висела старая карта области, и нашёл Мертвый Кут. Город, которого нет. Кружок на карте, почти стёршийся от времени.

Он вспомнил, что когда-то, лет пятнадцать назад, проезжал мимо этого города. Останавливался на заправке рядом. Помнит странное ощущение пустоты, которое исходило от тех мест. Словно там, за холмами, лежал не просто заброшенный город, а портал в другое время.

Глупости, конечно. Мистика для слабонервных. Но ощущение осталось.

Он вернулся к столу и снова уставился на фото. Лицо девушки. Лена Пономарева. Продавщица. Любила пиво и сериалы. Никогда не интересовалась ретро. Просто оказалась не в то время не в том месте.

Или её выбрали специально? Случайная жертва или часть замысла?

Семь утра. Рассвет за окном был серым и холодным. Горелов вдруг почувствовал, что смертельно устал. Глаза слипались. Он лёг на топчан, даже не раздеваясь, и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

*****

Разбудил его стук в дверь.

Горелов открыл глаза. Солнце стояло высоко, значит, время ближе к полудню. Стук повторился – настойчивый, но не агрессивный.

Он поднялся, откинул крючок. На пороге стоял высокий худой старик в старом ватнике и резиновых сапогах. Лицо изрезано морщинами, глаза живые, цепкие. В руках – плетёная корзинка с грибами.

– Арсений? – удивился Горелов.

– Он самый, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Проходил мимо, думаю, дай загляну. Жив ли ты, Даниил Андреевич?

Арсений Павлович Липский был единственным человеком в округе, с которым Горелов поддерживал редкие, но тёплые отношения. Старый криминалист, вышедший на пенсию лет двадцать назад, а ныне живущий в деревне неподалёку и подрабатывающий архивариусом в районном центре. Он знал всё обо всех и обо всём. И, кажется, именно он когда-то сказал Горелову: «Лес лечит, Даниил Андреевич. Только если ты сам хочешь лечиться».

– Жив, как видишь, – Горелов посторонился, пропуская гостя. – Заходи. Чай будешь?

– А то, – Липский поставил корзинку у порога, скинул ватник и уселся на табурет. Оглядел стол, заваленный фотографиями и документами, и присвистнул. – Ого! Работа? Ко мне, значит, баба та ездила?

– Какая баба? – насторожился Горелов.

– Да Соболева, майорша новая. Вчера вечером ко мне заезжала, про Мертвый Кут расспрашивала. Про ДК, про старые времена. Я ж там, в архиве, всё про те места знаю. Она искала, кто бы мог подсказать что-то про пятидесятые годы. Ну, я и подсказал. Только сказал, что главный спец по тем временам – это ты. Если, конечно, согласишься.

Горелов усмехнулся.

– Она тоже так считает.

– А ты что?

– А я думаю.

Липский покосился на фотографии. Увидел лицо девушки в платье, присвистнул ещё раз.

– Ни фига себе… Это та, что в ДК?

– Она.

– Красивая. Жалко девку. – Липский покачал головой. – Слушай, Даниил Андреевич, я вот что тебе скажу. Я в Мертвом Куту много раз бывал, когда он ещё живой был. И в этом ДК я каждую щель знаю. Если надо что, ты спрашивай. Я хоть и старый, а память цепкая.

Горелов налил чай, подвинул гостю сахар.

– Скажи, Арсений Павлович, что ты помнишь про пятидесятые годы в Мертвом Куте? Не вообще, а конкретно про этот ДК. Может, какие-то истории, слухи, происшествия?

Липский задумался, прихлёбывая чай. Глаза его ушли в себя, в прошлое.

– Дом Культуры имени Маяковского построили в пятидесятом. Самый центр, главная площадь. Красивое здание было, с колоннами. Там и кино крутили, и танцы по выходным, и кружки всякие. Я пацаном туда бегал, в авиамодельный кружок. – Он усмехнулся. – А ещё в подвале тир был. Мы туда лазили тайком, пульки собирали.

– А что за подвал? Говорят, там и бомбоубежище было?

– Было. Ещё с войны. Его потом переоборудовали под склад. Но вход туда всегда закрыт был, никого не пускали. Я слышал, там партийные собрания иногда проводили. Для узкого круга.

Горелов насторожился.

– То есть в подвал посторонних не пускали?

– Ни-ни. Только своих. И ключи только у директора ДК и у первого секретаря горкома. Мы, пацаны, конечно, пытались туда проникнуть, но дверь была железная, замок амбарный. Не открыть.

– А что там могло быть?

Липский пожал плечами.

– Кто ж знает. В те времена много чего было. Может, архив какой, может, спецхранилище. А может, просто зал заседаний. Но секретности было много. Мне отец говорил, что в том подвале людей держали. Но отец мой любил приврать. – Липский допил чай. – А ты чего пытаешь? Думаешь, убивец оттуда?

– Не знаю, – честно ответил Горелов. – Но чувствую, что прошлое там завязано крепко.

Они помолчали. Липский смотрел на фотографии, и лицо его становилось всё серьёзнее.

– Знаешь, Даниил Андреевич, а ведь я одну историю вспомнил. Про девушку. Тоже, почитай, пятьдесят седьмой год был.

Горелов напрягся.

– Рассказывай.

– Таня Зорина. Красавица была, пела в хоре при ДК. Голос – заслушаешься. Все парни за ней бегали. А она ни на кого не смотрела, потому что влюбилась в одного московского, который приезжал к нам в командировку. Инженер или начальник какой-то. Женатый, говорят, был. Ну, закрутилось у них. А в пятьдесят седьмом она пропала. Исчезла, и всё. Искали, милиция приезжала, но не нашли. Потом тихо всё замяли. Сказали – уехала. А бабы шептались, что она беременная была и то ли утопилась, то ли… – Липский запнулся. – Ну, сами понимаете.

– Что – сами понимаете? – переспросил Горелов.

– Говорили, что тот московский её убрал. Чтобы не мешала. Или партийные помогли. Время такое было – если ты мешаешь большому человеку, ты исчезаешь. Без следа.

Горелов почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– А этого московского как звали? Не помнишь?

– Фамилию не помню. А вот имя… Кажется, Степан. Или Степан Петрович. Он главным инженером был на комбинате, когда комбинат только строили. Потом уехал. А Тани не стало.

– А где её искали? В ДК искали?

– Везде искали. И в ДК тоже. Но я ж говорю – в подвал не пускали. Даже милицию. Сказали – ключей нет, директор в отъезде. А через неделю вернулся директор – и всё, чистo. Ничего не нашли.

Горелов посмотрел на фотографию убитой девушки. Платье в горошек, прическа. Пятьдесят седьмой год. Таня Зорина из хора.

Совпадение?

– Арсений Павлович, – сказал он медленно. – А сохранились ли где-нибудь старые фотографии того времени? Может, в архиве есть?

– В городском архиве много чего есть. Только он сейчас в районном центре, я там и работаю. Могу поискать.

– Поищи, – Горелов встал. – И вот ещё что. Ты говорил, что в подвал ДК не пускали. А сейчас? Он открыт?

– Сейчас, наверное, всё открыто. Замки, небось, сгнили. Но я туда не лазил. Боюсь я этих мест, Даниил Андреевич. Там нечисто.

– Нечисто?

– Атмосфера тяжёлая. Люди говорят, что по ночам в ДК музыка играет и огни горят. Байки, конечно. Но кто знает? – Липский поднялся, надел ватник. – Ладно, пойду я. Грибы ждут. Ты если что, заезжай. Я всегда рад.

Он ушёл, оставив Горелова в ещё большем смятении. История с Таней Зориной впивалась в канву сегодняшнего убийства как недостающий кусок пазла. Он посмотрел на телефон – старенький спутниковый, единственная связь с миром. Набрал номер Киры.

Она ответила после первого гудка.

– Горелов?

– Я согласен.

В трубке повисла пауза. Потом Кира выдохнула – то ли с облегчением, то ли с удивлением.

– Хорошо. Что тебе нужно?

– Доступ в архив. И ключ от подвала ДК в Мертвом Куте. Того самого, что внизу.

– Подвал? – удивилась Кира. – Мы его осматривали. Там пусто. Старые стулья, сломанные декорации. Ничего.

– Я хочу посмотреть сам.

– Хорошо. Я договорюсь. Когда приедешь?

– Завтра утром. Встретимся на въезде в Мертвый Кут. В десять.

Он отключился, не прощаясь. Снова подошёл к столу, собрал фотографии в папку. Руки его слегка дрожали, но это была не обычная похмельная дрожь. Это был азарт. Тот самый, который когда-то делал его лучшим.

Горелов открыл ящик стола, достал старый, потёртый пистолет – «Макаров», табельный, который он так и не сдал. Проверил обойму. Патроны были. Он не знал, зачем ему оружие, но чувствовал: в Мертвом Куте оно может пригодиться.

За окном снова начинал моросить дождь. Осень вступала в свои права. И Горелов впервые за два года собирался покинуть свою лесную берлогу не за водкой, а по делу.

По очень странному делу.

*****

Мертвый Кут встретил его тишиной.

Горелов оставил свой старый «УАЗик» у въезда, там, где когда-то был пост ГАИ, а теперь стоял покосившийся будка с выбитыми стёклами. Дальше пошёл пешком. Кира обещала быть через полчаса, и он решил использовать это время, чтобы прочувствовать место.

Главная улица, носившая когда-то имя Ленина, уходила вглубь города прямой, как стрела, линией. По обеим сторонам тянулись двухэтажные сталинки с лепниной на фасадах – лепнина облупилась, кое-где обвалилась, но всё ещё угадывались ампирные вензеля и звёзды. Окна первых этажей зияли чёрными провалами, вторых – кое-где сохранились стёкла, мутные, как глаза мертвеца. Ветер гонял по асфальту ржавые листья и обрывки газет, которым было не меньше двадцати лет.

Горелов шёл медленно, вслушиваясь в тишину. Тишина здесь была особенная – не лесная, живая, а мёртвая, вакуумная. Она давила на уши. Слышно было, как где-то вдалеке хлопает незакрытая дверь, как поскрипывает вывеска над бывшим магазином «Продукты», как капает вода из прорванной трубы в подворотне.

Он свернул на площадь. В центре возвышался ДК имени Маяковского – трёхэтажное здание с колоннами и треугольным фронтоном, на котором ещё угадывалась надпись красными буквами. Буквы осыпались, осталось только «…К» и «…кого». Здание было мрачнее остальных. Казалось, оно не просто брошено – оно ждёт. Чего-то.

Горелов обошёл площадь по периметру. Бывший горком партии, бывший универмаг, бывшая столовая. Всё «бывшее». Словно он попал в музей ушедшей цивилизации, только без табличек и экскурсоводов.

У входа в ДК стояла машина Киры. Она уже была здесь. Горелов ускорил шаг.

– Привет, – Кира ждала его, прислонившись к капоту. Вид у неё был ещё более уставший, чем вчера. – Не спала?

– А ты?

– Тоже. – Она кивнула на здание. – Готова?

– Пошли.

Внутри ДК было сумрачно и сыро. Вестибюль когда-то украшали мозаичные панно – счастливые рабочие и колхозницы, теперь они осыпались, оставляя на стенах рваные раны. Лестница на второй этаж была завалена мусором. Где-то наверху ворковали голуби – звук многократно отражался от стен, создавая жутковатый акустический эффект.

– Тело нашли в бальном зале, – Кира повела его на второй этаж. – Там сейчас всё оцеплено, но уже три дня прошло, следов почти не осталось.

Они вошли в бальный зал. Это было огромное помещение с высокими потолками и большими окнами, выходящими на площадь. Паркет местами провалился, местами вздыбился. Люстра, на которой висела девушка, всё ещё висела на месте – массивная, хрустальная, пыльная. Крюк, на который её повесили, был в потолке явно не один десяток лет.

Горелов остановился в центре зала, под люстрой. Медленно повернулся вокруг оси, рассматривая помещение. Потом достал из кармана блокнот и карандаш, начал делать наброски.

– Что ты ищешь? – спросила Кира.

– Точку, – ответил он. – С которой он смотрел на неё. Он ведь не просто вешал, он любовался. Это спектакль. Значит, была точка обзора, откуда картина выглядела идеально.

Он прошёл к дверям, потом к окнам, потом остановился у стены, напротив люстры.

– Здесь, – сказал он. – Отсюда она была видна на фоне люстры и окна. Силуэт. Красиво.

Кира подошла, встала рядом.

– И что это даёт?

– Характеристику. Он эстет. У него есть вкус. Он не просто псих, он – творец. Или считает себя таковым. – Горелов присел на корточки, рассматривая пол под ногами. – Где нашли конфету?

– Вот здесь. – Кира показала место. – Эксперты поднимали пол, там была щель.

Горелов осмотрел щель. Она была узкая, но достаточно глубокая. Конфета могла провалиться туда случайно пятьдесят лет назад. А могла быть и положена.

– Давай спустимся в подвал, – сказал он.

Подвал встретил их запахом сырости и мышиного помёта. Железная дверь, о которой говорил Липский, действительно была, но замок давно выломан. Внутри оказалось несколько помещений. В первом, самом большом, действительно стояли старые стулья, сваленные в кучу, сломанные декорации, какие-то щиты с афишами. Афиши были старые – «Карнавальная ночь», «Весна на Заречной улице».

Горелов медленно обходил помещение, освещая углы фонариком. Стены были бетонные, пол земляной. В углу – груда тряпья. Он подошёл ближе, пошевелил палкой. Старые театральные костюмы. Платья, пиджаки, шляпы. Всё – стилизованное под пятидесятые.

– Кира, – позвал он.

Она подошла. Увидела костюмы и замерла.

– Это… он здесь был?

– Был, – Горелов наклонился, рассматривая вещи. – Или кто-то другой. Но скорее всего, он. Видишь? Эти платья висели на плечиках, их не просто бросили. Здесь даже есть следы утюга. Кто-то приводил их в порядок.

Он раздвинул тряпьё и обнаружил за ним ещё одну дверь – маленькую, почти незаметную, закрашенную под цвет стены.

– А это что?

Кира подошла, посветила.

– Не знаю. Мы её не заметили. Она закрыта.

Горелов дёрнул ручку. Дверь не поддалась. Он навалился плечом – бесполезно.

– Там что-то есть, – сказал он. – Надо вскрывать.

– Я вызову группу, – Кира достала телефон. – Но они будут только завтра.

– Тогда я приду завтра. – Горелов отступил на шаг, рассматривая дверь. – А пока… пока поищи в архиве. Мне нужно знать всё про пятьдесят седьмой год в этом городе. Всё, что можно.

Они вышли из подвала. Наверху снова моросил дождь. Горелов стоял на крыльце ДК, смотрел на пустую площадь, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и холодное. Он снова был в своей стихии. И это пугало его больше, чем любой маньяк.

*****

Вечером Горелов вернулся в сторожку. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, но спать он не мог. В голове крутились обрывки мыслей: платье в горошек, конфета в щели, запертая дверь в подвале, Таня Зорина из хора.

Он достал бутылку, налил полстакана. Посмотрел на мутную жидкость и вдруг вылил её в раковину. Впервые за два года.

Вместо этого он сел за стол и начал писать. Не протокол, не отчёт – просто мысли, цепочки, вопросы:

1. Кто одевал жертву?
2. Где взята одежда? Винтаж, музейные экспонаты или пошита на заказ?
*3. Зачем билет 57-го года? Символ?*
4. Карамель – ритуал или случайность?
5. Дверь в подвале – что там?
6. Таня Зорина – совпадение или ключ?

Он писал до глубокой ночи, пока карандаш не выпал из пальцев. Потом лёг на топчан и провалился в сон. И впервые за долгое время ему приснилась дочь. Она стояла в бальном зале ДК, в белом платье, и смотрела на него. А вокруг неё танцевали пары – мужчины в костюмах, женщины в платьях в горошек. Играла музыка – старая, довоенная, «Рио-Рита». И Катя протягивала к нему руки, но между ними была стена из мутного стекла, и он не мог до неё дотянуться.

Он проснулся в холодном поту. За окном серел рассвет. Второй день расследования начинался.