Тишина после грома

25 июля. Понедельник.

В зале было темно. Абсолютная, плотная тишина, которая бывает только перед взрывом — в ней слышно, как стучит собственное сердце, и кажется, что этот стук разносится по всем пятидесяти пяти тысячам посадочных мест.

А потом удар.

Не звук, а физический толчок. Басовая партия ворвалась в лёгкие, заставив грудную клетку резонировать. Первая нота синтезатора, протяжная, как сигнал к пробуждению, и свет — нет, не просто свет, а луч, который прошил сцену насквозь, вырвав из темноты пять фигур, застывших в стартовой позиции.

Ёнджун вышел вперёд, в его глазах плясали отблески пиротехники. Он не смотрел в зал — он впитывал его, вдыхая всей грудью. И когда он начал петь, его голос слился с гулом толпы, которая пела его строки в разы громче.

Ынсо двигался словно по лезвию ножа. Каждое его движение было выверено до миллиметра, но в этой выверенности не было механичности — была магия. Он знал, что камера выхватывает его профиль именно в ту секунду, когда свет падает самым выигрышным образом, и дарил этому моменту себя — без остатка.

Джисон, стоя чуть поодаль, вдруг закрыл глаза на долю секунды. Ему не нужно было видеть зал, чтобы чувствовать его. Тысячи лайтстиков уже покачивались в такт, создавая приливную волну, которая накроет сцену ближе к финалу.

В припеве, когда басы стали почти невыносимыми, а биты били прямо в солнечное сплетение, Джунсо подпрыгнул, словно пытаясь дотянуться до софитов, до этой нереальной высоты, до каждого человека на самом верхнем ярусе. Он улыбался так, будто это был его первый концерт в жизни, и эта детская, искренняя радость разрывала шаблоны идеальной хореографии, делая её живой.

Дохён носился по сцене, как сгусток чистой энергии. Он подбегал к краю, наклонялся к первым рядам, и, хотя охрана инстинктивно делала шаг вперёд, он никогда не падал — он парил над этой любовью, подпитываясь ею.

Они сменяли песни, как краски в калейдоскопе. Были медленные моменты, когда зал замирал, держа над головами зажжённые лайтстики, превращая арену в звёздное небо. Были бешеные дэнс-брейки, когда казалось, что пульт звукорежиссёра сейчас расплавится от перегрузки.

К концу третьего часа они выложились по полной. Майки прилипали к телам, макияж давно растёкся, и вот, когда отзвучал последний аккорд предпоследней песни, когда тяжёлое дыхание пяти человек смешалось с гулом фанатов, Ёнджун посмотрел на остальных. В этом взгляде было всё: «Мы сделали это. Ещё один шаг. Давайте, ради них».

Они заняли свои места в центре сцены.

Звук был не просто громким, он был физическим. Гул пятидесяти пяти тысяч голосов, слившихся в одно биение, заставлял вибрировать пол под ногами и воздух в легких. Море светящихся лайтстиков колыхалось в такт последнему, мощному аккорду, превращая зал в Млечный Путь, упавший на землю.

Ёнджун стоял в центре, грудь тяжело вздымалась, пот стекал по вискам, смешиваясь с искрящимся макияжем. Он поднял микрофон, и голос, слегка хриплый от трёх часов предельной отдачи, вырвался в зал:

— Благодарю вас! Вы — лучшее, что есть в нашей жизни!

Рядом Ынсо, с лицом, застывшим в маске блаженного истощения, отдал свой финальный поклон — чёткий, отточенный, идеальный. Джунсо уже не сдерживал слёз, улыбаясь так широко, что казалось, его щёки сейчас лопнут. Он дурачился, пускал воздушные поцелуи. Джисон, словно эльф, поймавший волшебство, просто смотрел в эту сияющую тьму, впитывая её. Дохён искал глазами в первых рядах знакомые баннеры, махал, полный нерастраченной энергии.

И тут толпа взорвалась с новой силой. Сначала робко, а затем всё громче и мощнее, скандируя имя, ставшее для них всех путеводной звездой:

— V.O.I.D.! V.O.I.D.! V.O.I.D.!

Это имя вбивалось в ритм сердца, становилось его частью. Свет лайтстиков вспыхнул ярче, пульсируя в унисон со скандированием.

Парни выстроились в линию, держась за руки. Поклон. Ещё один. Третий. Зал ревел, не желая отпускать, скандируя имя группы даже сквозь музыку, что уже стихла.

— Спасибо за эту ночь! — прокричал Дохён. — Мы — ваша пустота, и вы наполняете нас смыслом! Берегите себя!

И они скрылись в темноте закулисья, а а имя V.O.I.D. ещё долго преследовал их, как отзвук уходящего шторма.

Они выстроились в линию, держась за руки. Поклон. Ещё один. Третий. Зал ревел, не желая отпускать, скандируя имя группы даже сквозь музыку, что уже стихла.

— Спасибо за эту ночь, V.A.L.U.E. навечно! — прокричал Дохён, и они скрылись в темноте закулисья, а рёв толпы ещё долго преследовал их, как отзвук уходящего шторма.

Тишина за тяжелой звуконепроницаемой дверью была оглушающей. Только их тяжелое дыхание, шаги по бетонному полу и далекий, приглушенный гул арены, словно воспоминание.

— Вау, — выдохнул Джунсо , вытирая ладонью щёки. — Это было... нереально.

— Ты плакал, как младенец, — усмехнулся Дохён, шутливо толкая его плечом.

— А ты прыгал, как кенгуру на кофеине, — парировал Джунсо.

— Всё прошло без ошибок, — констатировал Ынсо, уже анализируя в голове каждое движение. — Но в третьем треке я на долю секунды опоздал со входом...

— И только ты это заметил, — мягко остановил его Ёнджун, кладя руку ему на плечо. — Было идеально, ребята. Горжусь вами.

Они шли по длинному, слабо освещённому туннелю, мимо коробок с оборудованием и суетящихся техников. Адреналин медленно начинал спадать, уступая место приятной, сладкой усталости.

Их голоса эхом отражались от бетонных стен, переплетаясь с ритмичным цоканьем собственных шагов. Джунсо всё ещё улыбался, чувствуя, как на щеках подсыхают солёные дорожки от слёз. Дохён, всё ещё на взводе, продолжал мелко подпрыгивать на ходу, будто пружина внутри него никак не могла успокоиться.

Туннель сделал плавный поворот, и гул арены стих окончательно, сменившись гулом вентиляции. Стало прохладнее. Они миновали пост охраны, где знакомые ребята приветственно кивнули им, пропуская дальше, в святая святых — закулисье.

— Тридцать минут, — раздался голос менеджера, вынырнувшего из-за угла с планшетом в руках. — У вас тридцать минут, чтобы перевести дух и собраться. Нам еще долго ехать до отеля.

Ёнджун, как лидер, коротко кивнул, давая знак, что всё понял. Он чуть замедлил шаг, пропуская Ынсо вперёд. Тот всё ещё хмурил брови, прокручивая в голове злополучный трек, и Ёнджун легонько подтолкнул его в спину между лопаток, разгоняя мрачные мысли.

— Ынсо, тормози. Ты сейчас в стену въедешь, — фыркнул Джисон, обгоняя друга.

Перед ними, наконец, появилась знакомая дверь с именем их группы, напечатанным на белом листе бумаги, вставленном в пластиковый кармашек. Рядом уже стояли бутылки с водой и несколько пар запасных кроссовок.

Джунсо толкнул дверь первой.

В их гримёрке пахло пиццей, цветами от фанатов и сладковатым ароматом энергетических напитков. На столе стоял скромный ужин: боксы с пастой, нарезанные фрукты, кофе и чай.

Они молча, почти благоговейно, поглощали еду. Смех , ещё недавно громкий и задорный, теперь звучал тихо и устало, обрывками фраз и короткими выдохами. В гримёрке царила та особая атмосфера опустошения, которая наступает после мощного выхода со сцены, когда адреналин уходит, оставляя после себя приятную, тяжелую истому. Парни снимали с себя тяжёлые, мокрые от пота сценические костюмы и с наслаждением укутывались в мягкие халаты и толстовки с капюшонами.

— Нам надо будет найти ту пекарню, про которую писали, — сказал Джисон, разглядывая карту на телефоне, где уже горела метка нужного места.

— Сначала выспаться, — зевнул Ёнджун, упаковывая свой любимый микрофон в кейс. — Хоть двенадцать часов.

— Мечтатель, — фыркнул Ынсо, но беззлобно, скорее устало, продолжая аккуратно складывая разбросанные вещи в дорожную сумку.

В этот момент в комнату, громко топая, ворвался Дохён. Он эффектно, по-актёрски, простонал:

— Боже, мои ноги! — и тут же плюхнулся на диван, с облегчением задирая ноги на стоящий рядом пуфик. — Кажется, они решили меня покинуть. Вот прямо сейчас. Навсегда.

— Не драматизируй, — улыбнулся Ёнджун краешком губ, проходя к своему месту. Он щёлкнул выключателем, и лампочки вокруг зеркала зажглись, заливая его угол комнаты уютным, тёплым светом. Вслед за ним включил свой свет и Джунсо, молча усаживаясь напротив и принимаясь разбирать веером разложенные вещи.

Ынсо, не проронив ни слова, подошёл к столу, взял бутылку воды и жадно присосался к горлышку, сильно запрокинув голову. Кадык его нервно и быстро ходил ходуном, выдавая напряжение, которое он сдерживал весь вечер. Осушив бутылку почти наполовину, он наконец оторвался, шумно перевёл дух, и только тогда позволил уголкам губ дрогнуть в лёгком, почти незаметном намёке на улыбку. Первая за долгие часы.

— Ладно, — сказал он, ставя бутылку. — Может, и правда никто не заметил.

— Кроме тебя, — хором ответили ему Джунсо и Дохён, а затем переглянулись и рассмеялись. Смех получился немного уставшим, но лёгким.

— Дохён прав, — неожиданно подал голос Джунсо, не поднимая глаз от сумки. — Мои тоже грозились уйти в отставку. Но завтра в полдень на разминку, так что, пекарня подождёт.

— Эй! — возмутился Джисон, отрываясь от телефона. — Я уже маршрут проложил!

— Проложенный маршрут до подушки — вот что нам сейчас нужно, — парировал Ынсо, наконец улыбаясь чуть шире и устало проводя рукой по лицу, стирая остатки грима. — А булочки подождут до вечера.

Ёнджун откинулся на спинку своего кресла и посмотрел на своё отражение. На него смотрел уставший, но безумно довольный парень с чуть растрёпанными волосами. Он перевёл взгляд на отражения остальных: Джунсо, который уже тыкал в телефон, набирая сообщение маме, Дохён, растирающий затёкшие икры, Джинсон, все еще смотревший на карту в телефоне и Ынсо, задумчиво крутящий в руках пустую бутылку.

— Эй, — негромко позвал Ёнджун.

Все четверо подняли головы и посмотрели на него в зеркальной бесконечности.

— Спасибо вам. Правда. Это было круто.

Джинсон и Джунсо расплылся в тёплой улыбке. Дохён показал два пальца в знак победы. Ынсо просто кивнул, и в его глазах, наконец, исчезла аналитическая холодность, сменившись благодарностью.

Пол часа спустя они вышли через служебный выход на загрузочную площадку. Ночь была прохладной, пахло асфальтом и далёким городом. Две чёрных фургона с тонированными стеклами ждали их, моторы тихо работали. Несколько человек из службы безопасности, крупных, с серьёзными лицами, стояли неподалёку, переговариваясь по рации.

— Спасибо за сегодня, — кивнул Ёнджун старшему охраны.

— Без проблем. Быстро садитесь.

Дохён и Джисон направились к первой машине, болтая о чём-то своём. Джунсо и Ынсо , обсуждая аранжировки, шли к второй. Ёнджун задержался на секунду, обернувшись назад, на огни арены. Он улыбнулся про себя. Очередная страница в истории.

И в этот момент всё изменилось.

Из-за угла, из тени соседнего здания, вне поля зрения охраны, выехали два больших, грязных белых фургона без опознавательных знаков. Двери распахнулись мгновенно.

Из них высыпали люди. Не фанаты. Не папарацци. Мужчины в тёмной униформе без шевронов, в чёрных балаклавах. Движения — резкие, точные, отточенные до автоматизма. В руках — не фотоаппараты, а странные пистолеты с длинными стволами.

Первой мыслью Ёнджуна было: Съёмка? Розыгрыш?

— Эй! — закричал кто-то из охраны, но его голос был заглушён негромкими, сухими хлопками. Охранник грузно осел на землю. Это были не выстрелы. Это были шокеры или дротики с транквилизатором.

— Беги! — проревел Ынсо, инстинктивно отпрыгивая назад, но было поздно.

Мир превратился в хаос тихих действий. Дохён попытался броситься вперёд, но ему перегородил путь крупный мужчина и ударил чем-то в шею. Он сдавленно ахнул, и его тело обмякло. Джисон застыл на месте, глаза огромные от непонимания, пока к нему не подскочили двое. Джунсо вскрикнул, когда его схватили за руки и за ноги.

— Отстаньте от них! — закричал Ёнджун, бросаясь к Джунсо, но сильные руки схватили его сзади, не давая пошевельтися. Он почувствовал резкий укол в шею. Холодок пополз по венам.

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло и потемнело, — это испуганное лицо Ынсо, которого заталкивали во второй фургон. И последнее, что он услышал — не крик, а приглушённый, металлический звук захлопывающейся двери фургона.

На загрузочной площадке остались лежать два охранника. Чёрные фургоны группы стояли с открытыми дверями. Там, внутри, всё ещё горел свет, лежали их личные вещи: наушники Ынсо а на сиденье, забытая бутылка воды Джунсо.

Белые фургоны исчезли в ночи так же быстро и бесшумно, как и появились. Быстро, эффективно, без лишнего шума.

На асфальте валялся один-единственный светящийся браслет с концерта, случайно выроненный кем-то из братьев. Он мигал в такт, который уже никто не слышал: слабо, настойчиво, как затухающее сердцебиение.

Тишина после грома была абсолютной.

28 октября. Пятница.

Утро было промозглым, не по-осеннему холодным. Сырой туман висел над землёй, приглушая краски. Даже пожухлая листва под ногами не хрустела, а вяло шуршала, размокшая. Она шла, укутавшись в свой старый бежевый тренч, воротник поднят. В руках — термос со слишком крепким кофе и ланч-бокс с тем, на что хватило сил вчера вечером: рис и омлет. Еда без вкуса.

Из динамиков соседнего магазина доносилась бодрая поп-песня. Вика невольно вздрогнула и ускорила шаг. Любая музыка сейчас была пощёчиной. Даже свой плейлист она выключила три месяца назад. В наушниках теперь — только подкасты о природе или полная тишина.

Она пересекла сквер — то самое место, где летом всегда играли дети и грелись на солнце пенсионеры. Теперь оно было пустынно. Скамейки мокрые, фонари горели тускло даже днём. Её взгляд упал на стену у остановки, где когда-то висел огромный, яркий рекламный постер мирового турне группы V.O.I.D.. Теперь там был лишь прямоугольник чуть чище облупившейся краски. Кто-то из муниципальных служб содрал его аккуратно, не оставив и намёка на то, что было. Стерли, как ластиком.

Её горло сжалось. Она отвернулась.

Новости обошли эту историю по всем кругам ада. Месяц истерии: «Кумир-группа пропала без вести!», «Следствие зашло в тупик!», «Появились свидетельства…». Потом — тишина. А через три месяца — короткое, чёрствое официальное заявление агентства, переданное по всем новостным лентам: «…при отсутствии каких-либо следов… с глубокой скорбью вынуждены предположить худшее…» Фактически, объявление о смерти. Без тел. Без надежды.

Для мира это была трагическая, но уже закрытая глава. Сенсация сменилась новой. Для Вики это было отключение солнца.

Она не была одержимой фанаткой. Она была… тихим сторонником. Их музыка звучала фоном в её студенчестве, в моменты радости и усталости. Их интервью, где они говорили о трудностях, упорстве, поддержке друг друга, стали для неё чем-то вроде личного мотивационного курса. Ёнджун с его мудростью, Ынсо с его упрямым стремлением к идеалу, Джунсо с его неиссякаемым светом, Джисон с его уходом в искусство, Дохён с его прямой энергией… Они были для неё далёкими, но настоящими друзьями. Их успех согревал её где-то в глубине души, как доказательство, что искренность и труд всё-таки побеждают.

А теперь их не было. Исчезли. Не просто перестали выпускать музыку. Их стёрли из реальности. И вместе с ними стёрли какую-то важную, светящуюся часть её собственного мира. Осталась только пустота, которую она носила в себе вот уже месяц с момента того заявления.

Работа. Она вошла в стеклянные двери офисного центра, пропуская других сотрудников. Лифт, пятый этаж. Открытый офис с мягким гудением компьютеров и приглушёнными разговорами.

— Вика, доброе утро! Как выходные? — коллега из соседнего отдела, жизнерадостная и не подозревающая.

— Всё нормально, спасибо, — ответила Вика голосом без интонаций, включив монитор. Её стандартная маска. «Всё нормально».

Её работа — графический дизайнер в небольшой фирме, занимающейся экологичными упаковками. Она всегда находила в этом смысл: создавать что-то простое, красивое, полезное. Сейчас это была просто последовательность действий: открыть файл, подобрать шрифт, выровнять слои. Руки работали на автомате. Мозг был где-то далеко. В воспоминаниях о том, как она впервые увидела их клип и почувствовала восторг. В полном молчании, которое наступило после новости.

Обед. Она не пошла в столовую с коллегами. Осталась за столом, разогревая свой безвкусный рис. На экране смартфона — случайно открывшаяся лента новостей. Памятная статья о «загадочном исчезновении». Она быстро пролистала её, но один абзац врезался в глаза: «…по последним данным, поисковые операции свёрнуты за отсутствием новых зацепок…»

Она отложила телефон и уставилась в окно. За стеклом ползла серая мгла. День за днём. Так и живёшь. Просыпаешься, идешь туда, где тихо и нет музыки, делаешь свою работу, возвращаешься в пустую квартиру, где даже включить телевизор страшно — вдруг опять напомнят. Ложишься спать. И снова.

Вечером она шла обратно той же дорогой. Туман сгущался. В сквере, на той самой пустой скамейке, кто-то оставил мятый бумажный стаканчик. Он качался на ветру, издавая тихий, скребущий звук.

Она остановилась и просто постояла минуту, глядя в туман. В груди была тяжесть, холодная и привычная, как этот октябрьский воздух.

Вот и всё, — подумала она без надрыва, с пугающим спокойствием. Так, наверное, и будет теперь. День за днём. Просто тишина.

Она вздохнула, поправила сумку на плече и пошла дальше, растворяясь в наступающих сумерках. Не зная, что через два дня, в этом же самом сквере, тишина разобьётся навсегда — не грохотом, а шёпотом из-под груды мокрых листьев.

30 октября. Воскресенье, поздний вечер.

Воскресенье тянулось бесконечно. Вика боролась с ним, как с тяжёлой дверью. Тишина в квартире давила на виски. Чтобы вырваться, она надела самый тёплый свитер, взяла книгу — старый, потрёпанный сборник научно-фантастических рассказов о полётах к дальним галактикам — и пошла в парк. Там, среди голых деревьев и шёпота ветра, одиночество казалось хоть немного естественным, а не квартирной тюрьмой.

Она сидела на своей обычной скамейке, той самой, с видом на пустую детскую площадку. Пыталась читать. Слова о космических кораблях и новых мирах проплывали перед глазами, не цепляясь за сознание. Её мысли снова и снова возвращались к пустоте. К идиотской, нелепой надежде, которую она уже месяц пыталась задавить в себе. «А вдруг они живы?» Следом — горький мысленный ответ: «Прекрати. Ты не в кино. Их нет.»

Книга перестала быть убежищем. Она захлопнула её, встала. Надо было двигаться. Холод пронизывал насквозь, но она пошла дальше, туда, где аллеи становились уже, фонари — реже, а следы цивилизации исчезали. Она почти не думала, куда идёт. Ноги несли сами, будто пытаясь физически уйти от тяжести внутри.

В дальнем углу парка, за зарослями бузины и поваленной оградой, начиналась промоина, спускавшаяся к заросшей канаве. Здесь пахло сырой землёй, гниющими листьями и тиной. И чем-то ещё... Сладковато-кислым, резким запахом, от которого на мгновение свело в носу.

Вика замедлила шаг. Сердце почему-то застучало тревожно, глухо, как барабан под землёй. Взгляд выхватил из полумрака неестественное пятно у подножия старой ивы. Не куча осеннего мусора, а что-то... спутанное, тёмное, с бледными вкраплениями.

Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Морозный воздух обжёг лёгкие.

Это не были ветки.

Это были люди.

Они лежали вповалку, как сброшенный, никому не нужный хлам, засыпанные грудой сорванных кем-то веток и жухлой листвы — жалкой попыткой укрыться или спрятаться. Грязная, разорванная одежда висела на них лохмотьями. Кожа везде, где её было видно, была землисто-бледной, в синяках и ссадинах. Даже в сумерках она разглядела неестественные угловатости под тканью — возможно, переломы, не загипсованные должным образом.

Вика застыла, мозг отказывался складывать картинку в целое. А потом она увидела лицо.

Тот, кто лежал ближе всех, полуприкрыв других своим телом, повернул голову. Из-под спутанных, грязных волос блеснул знакомый, потухший, но всё равно узнаваемый взгляд. Глаза, в которых не осталось ничего, кроме животного страха и пустоты. На лице — густая щетина, синяки, но очертания...

Ёнджун.

Имя вырвалось в сознании с силой электрического разряда. Всё внутри перевернулось и рухнуло.

Это не могло быть. Это был кошмар, галлюцинация от усталости и горя. Но она видела, как его губы беззвучно шевельнулись. Как рядом, под грудой веток, пошевелилась ещё одна фигура — меньше ростом. Джунсо? На бледной, ввалившейся щеке мелькнула знакомая родинка.

Время остановилось, а потом рвануло вперёд с бешеной скоростью.

Вика не помнила, как подбежала. Её ноги подкосились, и она присела на корточки перед ними, руки тряслись.

— Ёнджун? — её собственный голос прозвучал чуждым и хриплым. — Это... ты?

Он лишь смотрел, не в силах понять, реальность это или нет. В его взгляде не было узнавания, только первобытный ужас. За ним Вика разглядела остальных. Ынсо, чьё лицо было искажено гримасой боли, а тело лежало в неестественной позе. Дохён, пытавшийся приподняться на локте, но тут же слабо оседающий назад. Джисон, закутанный в какой-то тряпичный лоскут, смотревший в небо пустыми глазами.

Их было пять. Все.

Мысли в голове Вики превратились в чёткий, холодный алгоритм действий, заглушив панику.

1. Не трогать. Нельзя двигать, вдруг переломы.

2. Тепло. Они замерзают.

3. Помощь. Немедленно.

Она сорвала с себя тренч и, стараясь быть максимально осторожной, накинула его поверх кучи веток, постаравшись накрыть их всех. Потом вытащила телефон. Пальцы скользили по экрану.

— Скорая, — произнесла она, и голос, к её удивлению, прозвучал твёрдо. — Парк «Дубовая роща», дальний угол у старой канавы. Пять мужчин. Множественные травмы, возможно переломы, переохлаждение, шок. Похоже, они... они пропали без вести три месяца назад. Да. Да. Я останусь на линии.

Пока диспетчер говорила, Вика опустилась на колени в мокрую листву. Она медленно, чтобы не испугать, протянула руку и накрыла ею ледяную, грязную руку Ёнджуна.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, не зная, слышит ли он. — Я здесь. Вы в безопасности. Держитесь. Просто держитесь.

Он не отдернул руку. Его пальцы слабо дрогнули. И тогда, из глубины этой человеческой груды, послышался тихий, сдавленный звук. Плач. Не громкий, а такой, будто рыдало само это место — земля, ветки, промозглый октябрьский воздух.

Вика сжала его руку в своей и подняла глаза к темнеющему небу, где уже зажигались первые звёзды. Те самые, о полётах к которым она только что безуспешно читала. Они казались теперь бесконечно далёкими и бессмысленными.

Настоящая вселенная, страшная и живая, лежала здесь, у её ног, в куче мокрых листьев. И тишина, наконец, была разбита. Её место занял нарастающий вдали вой сирены.