Тишина после конца света

Дима сидел на холодном кафельном полу кухни, прислонившись к молчащему, размороженному холодильнику, и считал тишину. Он различал её оттенки с тонкостью сомелье, дегустирующего вино в погребе конца света. Была тишина пустая, густая и ватная, когда в ушах от отсутствия звуков начинало назойливо звенеть — высокочастотный писк, будто в мозгу умер последний сверчок. Была тишина настороженная, звенящая напряжением, когда каждому скрипу рассыхающегося паркета в старой «хрущёвке», каждому гулу в чугунных трубах отопления, давно остывших, чудились приглушённые шаги на лестничной клетке за дверью. И была тишина живая, та, что приходила с сумерками. Влажная, зернистая, внутри которой различимо шуршало, скреблось, царапалось. Так шуршали когти по асфальту двора. Неспешно, методично, с остановками. Дима, затаив дыхание, мог проследить маршрут по звуку: от подъезда номер три к подъезду номер пять, пауза у мусорных контейнеров, затем скрежет по крышке люка — и снова тишина, но уже тяжелая, полная ожидания.

Три месяца назад он, Дима, двадцатитрехлетний студент-заочник, работал грузчиком в Ашане на окраине Москвы, раскладывая по полкам яркие, глянцевые коробки с заморскими названиями: «Манго сушёное», «Паста из авокадо», «Энергетические батончики с ягодами асаи». Последние шесть недель его вселенной стали сорок квадратных метров «однушки» на девятом этаже панельной высотки. Мир сжался до размеров ладони, если смотреть в глазок, и до бесконечности, если слушать тишину.

Их — тех, кто создавал ночную тишину, — называли по-разному. В первые дни паники, пока ещё работало телевидение, дикторы, бледные от ужаса, говорили «заражённые второй стадии» или «носители финальной фазы». Выжившие в соцсетях, пока был интернет, окрестили их «Жнецами» или «долговязыми». Диме больше нравилось «Жнецы». Это слово несло в себе отзвук библейского апокалипсиса, чего-то неотвратимого и карающего. Выглядели они как воплощённый кошмар: под три метра ростом, невероятно тощие, почти прозрачные под кожей цвета высохшей, потрескавшейся на солнце глины виднелись тёмные прожилки и странные, узловатые сочленения. Ноги напоминали ходули, они не сгибались в коленях, отчего движение было скользяще-плавным, неестественным. Но самое жуткое были лица, вернее, их отсутствие — впадина, усеянная десятками тонких, острых, как иглы дикобраза, зубов, которые постоянно шевелились, издавая то самое сухое, шипящее поскрипывание, похожее на звук раскалённого металла, на который капнули водой. Они не рычали, не выли, не издавали никаких других звуков, кроме этого шипения. И ходили. Бесцельно, казалось бы, но с чудовищным терпением. Они обходили дворы, подъезды, заглядывали в окна первых этажей. И почти всегда в их длинных, костлявых, слишком гибких пальцах что-то было. Чаще всего — фрукты. Идеальные, яркие, будто только что сорванные. Манго. Бананы. Яблоки неестественно алого цвета. Они предлагали их. Молча, просто протягивая к дверям или окнам. Это был самый страшный их жест — пародия на доброту, на стук гостя, на помощь голодному. И если дверь открывалась — из страха, из отчаяния, из наивной надежды, — то пиршество «Корня» продолжалось.

Конец света, которого с таким смешанным чувством ждали в 2012-м от календаря майя, пришёл не из космоса, не от солнечных вспышек или падения астероида. Он прибыл грузовыми судами и самолётами, аккуратно упакованный в картонные коробки и пластиковые контейнеры, с полок супермаркетов и из меню дорогих ресторанов здорового питания. Это началось с мировой моды на «суперфуды» из Африки. Эксперты по питанию взахлёб рассказывали о пользе ягод годжи, плодов баобаба, маракуйи. Вирус, позже прозванный в панических репортажах «Корнем», был, по сути, местью. Местью загрязнённых тяжёлыми металлами и радиоактивными отходами почв Конго, помноженной на бездумные генетические эксперименты агрокорпораций, желавших получить вечно плодоносящие, устойчивые ко всему растения. Получился «Корень». Он не убивал, как Эбола или чума. Он был умнее. Он предлагал сделку: тотальную перестройку. Переписывал ДНК, превращая сложный человеческий организм в сырьё, инкубатор для новой, «улучшенной» жизни. Первая стадия была похожа на тяжёлую аллергию или отравление. Потом — кома. Тело заражённого начинало выделять липкую, быстро твердеющую на воздухе биоплёнку, в которой человек, как в коконе, висел несколько дней, пока внутри шла непостижимая перестройка. А потом оболочка лопалась, и на свет выходило Нечто. Жнец. Но вирус, как выяснилось, был хитер и коллективен. Новые существа не теряли связи с его «матрицей». И они инстинктивно тянулись к своим бывшим собратьям, неся в себе обновлённый, готовый к распространению патоген. Они были садоводами этого апокалипсиса, а их ужасные фрукты — семенами.

Диму спасла банальная аллергия на киви, диагностированная в детстве, и хроническая безбашенность студенческого быта, выражавшаяся в любви к дешёвому дошираку и тушёнке. Пока другие сокурсники хвастались в соцсетях фотографиями смузи из манго и спирулины, он поглощал «Роллтон» и гречку. Эта диетическая несознательность стала его щитом. Но не спасла его компанию. Ваня и Лёха, его соседи по общаге, парни с хорошими, в будущем, амбициями, попробовали новомодные «энергетические коктейли» с ягодами асаи как раз за неделю до первого официального объявления карантина. Дима видел их в последний раз живыми, ну, или почти живыми, по видеосвязи. У Вани было странное, восковое лицо, и он жаловался на страшную сонливость. Через два дня связь оборвалась. А ещё через неделю, выглянув в подзорную трубу (старый дедовский сувенир) со своего балкона, Дима увидел Ваню во дворе. Вернее, то, во что он превратился. Длинный, костлявый силуэт, неуклюже, но уверенно шагающий в странной процессии из трёх таких же тварей. В руках, сложенных лодочкой, он нёс что-то тёмно-оранжевое. Манго. Дима тогда вырвало прямо на пол балкона.

Но если Жнецы были ужасным, но, в каком-то смысле, предсказуемым биологическим явлением, то человечество в своей предсмертной агонии очень быстро оказалось страшнее и непредсказуемее. Волна мародёрства, дикая, слепая и беспощадная, смела последние остатки порядка за считанные дни. Сначала опустошили продовольственные магазины и аптеки. Потом очередь дошла до магазинов электроники, ювелирных лавок, салонов бытовой техники. Апофеозом стал штурм «Арсенала» — специализированного магазина для охотников и спортсменов-стрелков на другой окраине города. Дима, тогда ещё смотревший последние работающие новостные каналы, видел кадры с дрона: толпа, похожая на разворошённый муравейник, выламывала мощные решётки и бронированные витрины, люди тащили на себе ружья, коробки с патронами, ножи, арбалеты. Это было зрелище почти такого же масштаба ужаса, как и первые репортажи о Жнецах, но с другим, горьким привкусом. С этого момента звуковая палитра апокалипсиса обогатилась. Теперь кроме шипения, скрежета и редких человеческих криков (которые быстро обрывались) в городской тишине взрывались выстрелы. Разные: глухие удары охотничьих ружей, резкие хлопки пистолетов, иногда — короткие, яростные очереди из автоматов. Ад стал многоголосым.

Дима, запершись у себя, уже почти смирился с идеей медленного, но верного угасания в своей бетонной скорлупе. Он превратил квартиру в крепость: входная дверь дополнительно подперта сдвинутым шкафом, окна забиты фанерой и заклеены скотчем, на балконе — ловушки из битого стекла и растяжки с консервными банками. Он вёл календарь на цветочных обоях в прихожей, выцарапывая крестики ржавым консервным ножом. Семьдесят три крестика. Сорок пять из них — в полной, давящей тишине и одиночестве. Он разговаривал с фотографией родителей, уехавших в деревню за месяц до начала всего и пропавших в эфире. Он играл в шахматы сам с собой, расставляя фигурки из хлебного мякиша. Он уже почти перестал бояться, перейдя в состояние апатичного оцепенения. И вот в эту выстраданную тишину, глубокой ночью, когда даже Жнецы, казалось, замирали, врезался стук. Не костяным пальцем по металлу двери, а человеческим кулаком по дереву. Твёрдо, чётко, с паузами: три удара, молчание, ещё два.

Дима, дремавший в спальнике на кухне, вздрогнул, как от удара током. Сердце заколотилось, загнав в виски адреналиновую волну. Он подполз к двери, не дыша, прильнул к глазку. В тёмном, освещённом только аварийной лампочкой подъезде стояли двое силуэтов. Невысокий и более высокий.

— Открой. Мы видели, как ты смотришь в глазок днём. Мы не заражены. И не мародёры, — прозвучал за дверью низкий, хрипловатый от долгого молчания женский голос. В нём не было истерики или мольбы. Только усталая, вымученная решимость, как у человека, сделавшего сложный выбор.

Дима молчал, прижавшись лбом к холодному металлу двери. Его разрывало. Шесть недель страха одиночества кричали «не открывай!». Шесть недель тоски по человеческому голосу шептали «открой».

— У нас есть вода. Информация. И план, — продолжил голос, чуть тише. — Сидеть в дыре, пока кончатся консервы — не план.

Что-то в этом тоне, в этой прямой, без прикрас констатации, задело его. Это была та самая правда, которую он боялся признать сам. Он медленно, со скрипом, отодвинул тяжёлый книжный шкаф, служивший баррикадой. Щелчок засова, скрежет цепи. Он приоткрыл дверь на цепочку, оставив щель в палец шириной.

На пороге, в полосе света из квартиры, стояли двое, выглядевшие призраками из другого, более реального и жестокого мира. Женщина лет сорока — Ира. Лицо её было изрезано морщинами усталости и напряжения, загорелое, обветренное. Но глаза, серые и острые, как щепка, смотрели прямо, оценивающе, без тени страха или подобострастия. Одежда — походная, потрёпанная, но функциональная: крепкие ботинки, штаны с наколенниками, тёмная куртка с кучей карманов. За плечами — не игрушка, а серьёзный, самодельный лук из какого-то композитного материала, а через грудь — колчан со стрелами, оперение которых было сделано, кажется, из обрезков пластика. Рядом с ней, словно пытаясь спрятаться в её тени, стоял парень — Костя. Лет двадцати пяти, щуплый, в огромных, сползающих на нос очках с толстыми линзами и в грязной, не по размеру большой куртке, в которой он тонул. Он дрожал мелкой, постоянной дрожью, как в лихорадке, но его длинные, тонкие пальцы, перебирающие ремень перекидного рюкзака, двигались точно, а взгляд из-под стёкол, мельком встретившийся с Диминым, был быстрым, цепким, невероятно умным и насквозь печальным.

— Дима, — наконец выдавил он из себя, кивнув.

— Ира. А это Костя. Можно войти? — женщина уже просунула ногу в щель, не дожидаясь формального ответа, давая понять, что это не просьба, а необходимость.

Они ворвались в его убежище, принеся с собой запах другого мира — дыма костров, сырой земли, пота, металла и чего-то ещё, химического, чуждого. Ира осмотрела квартиру быстрым, профессиональным взглядом.

— Баррикады — правильно. Но окна — слабое место. Фанера пулю не держит. И стеклоточением может заняться кто угодно.

— А кто... кто вы? — спросил Дима, всё ещё не веря, что в его капсуле теперь трое.

— Выжившие, — коротко ответила Ира, скидывая рюкзак. — Я лесник. Вернее, была. Последние два месяца просто выживаю. Костя... — она кивнула в сторону парня, который уже устроился на полу и что-то доставал из своего рюкзака, — Костя разбирается в теории всего этого бардака.

— Я был... лаборантом. В вирусологическом центре, — тихо сказал Костя, не глядя ни на кого. — До того, как его эвакуировали, а потом разбомбили с дронов, чтобы не досталось... кому не надо.

Так начались их странные, вынужденные товарищеские отношения. Они стали его якорем в море безумия. Ира, с её прикладным, жёстким знанием природы, знала, как выживать в самом буквальном смысле. Она показала Диме, как собирать конденсат с холодных труб, как фильтровать воду из бачка унитаза (после долгих уговоров и брезгливой гримасы) через несколько слоёв ткани, песка и растолчённого угля из обгоревшей мебели. Она учила его двигаться бесшумно, сливаясь с тенями, определять по звуку и запаху, что происходит на улице. Костя же был кладезем страшных знаний. Он не просто принимал апокалипсис как данность — он пытался его анализировать, систематизировать, понять. Вечерами, при свете жалкой коптилки из масла и фитиля, он рисовал на пыльном столе сложные схемы.

— Они не случайны, — бормотал он, выводя стрелки и круги. — Смотри. Есть паттерны. Те, что ходят с «подарками» — фуражиры. Их задача — распространение. Есть те, что крупнее, агрессивнее — солдаты. Они охраняют периметры, нападают на угрозы. Должен быть центр. Улей. Матрица. Вирус не просто заражает, Дима. Он создаёт сеть. Коллективный разум, примитивный, но эффективный. Они чувствуют друг друга. Координируются. Это не зомби. Это... новая форма жизни. Муравейник из бывших людей.

Их троица, эта странная, случайно слепившаяся семья, держалась несколько недель. Они делили скудную еду: последние банки тушёнки Димы, сухари и странные, горькие коренья, которые приносила Ира. Они делили страхи. Дима рассказал про Ваню и Лёху. Костя, помолчав, признался, что видел, как превращалась его девушка, студентка-биолог, съевшая на завтрак подаренный им же «супер-пупер смузи» из манго и чиа. Ира рассказывала мало, но из её обрывочных фраз складывалась картина долгого, изматывающего пути через полгорода, постоянных стычек и потерь. Именно она предложила план: двигаться к «белой зоне». Так по сбивчивым радиопередачам называли район старой промзоны за рекой, где, по слухам, не было Жнецов и где пытались организоваться другие выжившие. «Здесь мы — мясо в холодильнике, который вот-вот отключится», — сказала она. — Нужна цель. Движение».

Они сменили несколько убежищ, продвигаясь, как тени, по задворкам района. И тут их настигла «Стая». Это было не случайное столкновение, а хорошо подготовленная засада. Банда мародёров, обосновавшаяся в развалинах супермаркета, уже считала округу своей вотчиной. Их было человек восемь, отмороженных, жестоких, вооружённых трофейными ружьями и самодельным холодняком. Ира, шедшая, как всегда, на разведку вперёд, наткнулась на их дозорного у котельной. Завязалась короткая, яростная схватка в полумраке, среди ржавых труб и луж конденсата. Ира успела крикнуть предупреждение, выпустила из лука тяжёлую, самодельную стрелу, которая насквозь прошила горло одному из нападавших. В ответ грянул почти одновременный залп из нескольких стволов. Дима и Костя, заслышав выстрелы, бросились на помощь, но всё, что они увидели, — это как Ира, отстреливаясь, отходила, загоняя преследователей в узкий проход между зданиями. «Бегите! На точку сбора!» — крикнула она им, и её голос, обычно такой твёрдый, на миг сорвался. И развернулась, чтобы прикрыть их отход. Последнее, что видел Дима, оглянувшись, — это её силуэт, освещаемый дульными вспышками в темноте прохода, и как она спокойно, с мерной, почти ритуальной точностью, закладывала ещё одну стрелу. Залп слился в один оглушительный грохот. Больше он её не видел. На месте стычки позже нашли только обширные, уже черневшие лужи крови, десятки стреляных гильз и обломок её лука, раздробленный, видимо, прикладом. Дима подобрал его. Дерево было тёплым и липким. Теперь этот обломок, привязанный к его рюкзаку, был не просто палкой. Это была память. И невысказанное обязательство.

Потеря Иры ударила по обоим, но по-разному. Для Димы это было как ампутация конечности — острая, невыносимая боль, а потом — фантомные ощущения, когда он по привычке ждал её оценки обстановки, её короткого, ёмкого «ясно». Он ожесточился. В нём проснулась холодная, почти звериная решимость, которую он, сам того не замечая, перенял у неё. Костя же, напротив, ушёл в себя. Он стал молчалив, целыми часами просиживал с паяльником и старой радиолюбительской «Баофэн», безуспешно пытаясь поймать хоть что-то, кроме шипения пустого эфира, обрывков безумных проповедей и перестрелок между бандами. Казалось, он ищет в этих шумах какой-то конкретный сигнал, ключ. Его руки дрожали меньше, но в глазах поселилась какая-то новая, тяжёлая дума.

И вот, в одну из таких ночей, когда они ночевали в подвале заброшенной детской поликлиники, среди пустых склянок и сломанных кресел, рация наконец выдала не просто шум. Эфир прорезал чистый, ровный, модулированный сигнал, а затем — голос. Голос без возраста, пола, эмоций, отшлифованный до стерильной, почти механической безупречности, голос, который мог бы вещать прогноз погоды или инструкцию к стиральной машине:

«Внимание выжившим. Это «Проект Атлас». Вирус «Корень» — наше творение. Несанкционированная утечка. Ошибка. Для её исправления требуется активатор в зоне нулевого заражения. Координаты: 55.7522, 37.6156. Это лесной массив за старым карьером. Устройство похоже на маяк. Активируйте его до заката завтрашнего дня. Сигнал уничтожит изменённые патогены. Это единственный шанс. «Атлас» вещает однократно. Удачи».

Сообщение повторилось дословно ещё два раза и смолкло, поглощённое вечным, вселенским шипением. В подвале воцарилась тишина, ещё более густая, чем до передачи. Дима сидел, уставившись в темноту, чувствуя, как внутри у него что-то щёлкает, сдвигается с мёртвой точки. Это был шанс. Не просто выживать, прятаться, медленно угасать. А действовать. Исправить. Отомстить.

— Ты слышал? — наконец прошептал он, голос сорвался.

— Слышал, — ответил Костя. Его голос звучал странно плоско, без интонации. Он не выглядел удивлённым. Скорее... подтверждённым в чём-то. Он смотрел не на Диму, а куда-то в пространство перед собой, и в его глазах, поймавших отблеск коптилки, мелькнуло что-то неуловимое — не страх, а скорее тяжёлое, давно знакомое знание, которое теперь требовало действия.

— Монстры... создали монстров? Это что, шутка? — в голосе Димы зазвенела истерика, смесь надежды и неверия.

— Нет, — Костя медленно снял очки, протёр их краем грязной футболки. — Люди. Всегда люди. «Проект Атлас»... я слышал это название. В наших закрытых сводках. Частный военно-биологический консорциум. Они работали над... средствами экологического контроля. Чтобы точечно стерилизовать целые регионы от неугодной флоры. Или фауны. В теории.

— И они это... выпустили?!

— Не они. Кто-то... что-то пошло не так. Мутация. Или саботаж. Они назвали это «ошибкой». Ошибкой утечки. А теперь предлагают «исправить». — Костя снова надел очки, и теперь его взгляд стал острым, сосредоточенным. — Они не спасатели, Дима. Они уборщики. Прибирают за собой.

Но Дима уже не слушал доводов рассудка. Он видел цель. Ясную, как никогда. Месть за Иру. За Ваню. За Лёху. За весь этот сломанный мир. Это был луч света в кромешной тьме.

— Нам туда, — твёрдо сказал он, разворачивая свою потрёпанную карту города. — Лес за карьером. Это в двадцати километрах. Если двигаться по промзоне, по ничейной территории, можем пройти за день.

— Дима, подожди, — Костя схватил его за запястье. Его пальцы были удивительно сильными и холодными, как у покойника. — Ты веришь им? Тем, кто устроил этот ад? Они просто так отдают инструкции по своему обезвреживанию? А если это... другая кнопка? Не «стоп», а... «перезагрузка»?

— Какая разница?! — вырвался Дима, высвобождая руку. — Они говорят, это уничтожит тварей! Уничтожит «Корень»! У нас есть шанс всё это кончить! Разве это не то, чего мы хотим?

— А если то, что придёт после, будет хуже? — тихо, но чётко спросил Костя. Но Дима его уже не слышал. Он лихорадочно собирал свой рюкзак, проверял немногочисленное оружие — тот самый арбалет, найденный в соседней квартире. В его сознании уже строился план, маршрут, расчёт сил.

Костя смотрел на него, и в его глазах была та самая мука, которую Дима в пылу решимости принял просто за страх перед дорогой.

Дорога стала дорогой через многослойный ад. Промзона, которую они на карте обозначили как относительно безопасную из-за отсутствия жилых домов, оказалась ничейной землёй, яблоком раздора между двумя враждующими бандами. Пришлось уходить в подполье в самом буквальном смысле — в лабиринты старых канализационных коллекторов и технических тоннелей, проложенных ещё при советах. Темнота там была абсолютной, их жалкие фонарики выхватывали лишь круги покрытой слизью кирпичной кладки и чёрную, зеркальную воду под ногами. Воздух стоял спёртый, смердящий сероводородом и разложением. Шуршание и плеск в темноте заставляли сжимать оружие до хруста в костяшках. Один раз они наткнулись на гнездо каких-то крупных, слепых крыс, агрессивных и голодных, и еле отбились. Карьер, когда они наконец, полузадохнувшиеся, выбрались на поверхность через полуразрушенный колодец, предстал перед ними гигантской, зияющей раной на теле земли. Глубокий котлован, заполненный мутной, отравленной водой ржавого цвета, усеянный острыми, как зубы, обломками скал и торчащей арматурой. Спуск по осыпающимся, почти вертикальным склонам отнял последние силы, оставив содранные в кровь ладони, вывернутые суставы и глубокую царапину на щеке у Димы от острого камня. Но за карьером, как за последним рубежом, начинался лес. Настоящий, старый, сосновый бор. И здесь, стоило сделать несколько шагов вглубь, повисла иная тишина. Не мертвая, а живая. Глубокая, чистая, без того липкого, давящего чувства чужого присутствия, которое висело над городом как смог. Воздух, пахнущий смолой, хвоей, влажным мхом и прелыми листьями, казался невероятно свежим, почти пьянящим. Птиц не было слышно, но и Жнецов, судя по всему, тоже. Казалось, сама природа здесь смогла отгородиться, отбиться непроходимыми зарослями и болотистыми низинами.

Координаты, которые Костя зачем-то перепроверил по своему GPS-навигатору (к удивлению Димы, прибор ещё работал), привели их к старой, полуразрушенной бетонной будке лесников, почти полностью скрытой зарослями папоротника и молодыми ёлочками. Крыша провалилась, стены покрылись мхом. Внутри, под толстым слоем хвои, опавших шишек и лесного сора, они нашли его. Не сразу — пришлось почти полчаса разгребать мусор руками. Металлический цилиндр, чуть больше термоса, с матовой, не отражающей свет поверхностью. На ощупь — тёплый, будто внутри что-то работало. На одной стороне — маленький круглый индикатор с равномерно мигающей красной точкой и круглая, выпуклая кнопка под брезентовым защитным колпачком, прикрученным маленькими винтиками. «Маяк». Выглядел он подозрительно просто и ненадёжно для устройства, претендующего на спасение или переформатирование мира.

— До заката меньше часа, — прошептал Костя, глядя на полоску багрово-оранжевого нева между тёмными, почти чёрными вершинами сосен. Его лицо было сосредоточено, брови сдвинуты. Он не сводил глаз с цилиндра, будто пытался проникнуть взглядом сквозь металл.

Дима уже протягивал руку, чтобы сорвать колпачок. Его пальцы дрожали — от усталости, от напряжения, от предвкушения конца. В этот момент снаружи, буквально в десятке метров, громко, по-человечески неосторожно, хрустнула ветка. Не под ногой зверя, а под грубым ботинком.

Из чащи, раздвигая ветки прикладами и стволами, вышли они. Не Жнецы. Люди. Шестеро. Оборванные, грязные, с лицами, на которых злоба, голод и отчаяние стёрли последние следы чего-то человеческого. «Стая» или другая такая же банда — неважно. У них были ружья, снятые, видимо, с тех же полицейских или из «Арсенала», самодельные топоры, ножи-мачете. Вожак, мужчина лет сорока с жестоким, обветренным лицом, половину которого покрывал страшный розовый шрам от старых ожогов, хрипло рассмеялся, увидев их возле будки:

— Ну что, учёные? Нашли свою игрушку? Отдавайте. Это наша земля теперь. Мы здесь выжили. Мы здесь хозяева.

Дима инстинктивно шагнул вперёд, заслонив собой цилиндр, который держал Костя:

— Вы не понимаете! Это не игрушка! Это может всех спасти! Уничтожит тварей!

— Спасти? — Вожак скривил рот в пародии на улыбку, обнажив редкие жёлтые зубы. — От чего спасать? От новой жизни? Нам и тут норм. Тварей мы не боимся, у нас стволы. А вы... — он окинул их презрительным взглядом, — вы просто дичь. Забери у них штуку! — он кивнул долговязому детине с зелёной татуировкой паука на шее, который тут же шагнул вперёд, щёлкая затвором своего обреза.

И в этот момент лес содрогнулся от звука. Не от выстрела. Резкого, пронзительного, высокочастотного, прямо-таки впивающегося в мозг, исходившего из цилиндра в руках Кости. Он что-то быстро нажал сбоку, на почти невидимой панели. И этот звук, невыносимый для человеческого уха, видимо, был маяком иного рода. Сигналом бедствия или, наоборот, призывом.

Из чащи, из-под бурелома, из-за толстых стволов, словно из-под самой земли, выползли ОНИ. Не два, не три. Десятки. Молчаливых, стремительных, обходящих деревья и кусты с пугающей, змеиной грацией и скоростью. Их привел сюда сигнал «маяка». Они шли, не обращая внимания на людей, будто выполняя программу. Мародёры запаниковали.

— Чёрт! Их полчище! — заорал кто-то сзади.

Раздались первые, беспорядочные выстрелы. Глухие удары, вспышки в сгущающихся сумерках. Пули со звоном и снопами искр отскакивали от сухой, плотной, как керамическая броня, кожи тварей, не причиняя им видимого вреда. Жнецы не атаковали первыми. Они просто сжимали кольцо, шипя в унисон, создавая оглушительный, давящий гул. Но когда один из мародёров, обернувшись на шипение прямо за спиной, в ужасе выстрелил почти в упор в грудную клетку приближающегося Жнеца, тот лишь слегка дёрнул головой. А потом его длинная, костлявая, с суставами-узлами рука молнией вонзилась в грудь стрелка. Крик, короткий и обрывающийся, смешался с сухим, отчётливым хрустом ломающихся рёбер. И началось. Бойня. Паника. Крики. Выстрелы. Шипение.

— Костя! Кнопку, блин, сейчас же! — завопил Дима, отступая к будке и пытаясь прицелиться из арбалета в «глазницу» ближайшей твари. Болт со свистом вонзился в тёмную впадину, и Жнец замер, затрепетав, как марионетка, у которой перерезали нитки, и рухнул. Но их были десятки.

Но Костя не слушал. Он стоял, прижавшись спиной к холодному бетону будки, и его лицо в отсветах выстрелов было странно спокоено, почти отрешённо. Быстрыми, точными движениями он повертел цилиндр в руках, нашёл почти невидимый шов, надавил на определённые точки. С лёгким щелчком с противоположной стороны от кнопки открылся маленький, тёмный сенсорный экран и миниатюрная, встроенная клавиатура. Его пальцы, длинные и тонкие, полетели по клавишам с привычной, слепой скоростью.

— Что ты делаешь?! — крикнул Дима, отбиваясь прикладом арбалета от другого Жнеца, который слишком близко подошёл.

— Это не кнопка активации, Дима, — голос Кости звучал ровно, отстранённо, как у хирурга, комментирующего ход сложной операции. — Это детонатор другого рода. Это интерфейс «Протокола Форматирования». Они не хотят уничтожать патоген. Они хотят усыпить его, перевести в спящий, управляемый режим во всех носителях. А потом, когда всё утихнет, прийти и собрать «урожай». Целую, послушную армию биороботов, уже готовую к... перепрошивке. Они хотят не спасти мир, а завладеть тем, что из него получилось. Сделать его своим инструментом.

Дима остолбенел на секунду, пропустив удар, который едва не снёс ему голову. Он отпрыгнул.

— Откуда ты... Ты же лаборант!

— Я знаю, потому что видел такие интерфейсы на стендах! — перебил его Костя, и в его голосе наконец прорвалась наружу вся накопленная мука, вина и боль. — Потому что я работал не в городском НИИ, Дима! Я был младшим техником-биоинженером в «Проекте Атлас»! На их закрытой исследовательской площадке в промышленной зоне! Я — часть этой самой «несанкционированной утечки»! Я вынес образец штамма «Корень-Alpha», чтобы передать его контакту из Всемирной организации здравоохранения, у меня были данные, доказательства... но я опоздал на сутки! Они ввели карантин, перекрыли всё! А вирус уже мутировал и пошёл в цепочку! Я не смог! — последние слова он почти выкрикнул, и в его глазах стояли слёзы, смешиваясь с потом и грязью на лице.

Мир для Димы рухнул во второй раз за этот короткий, бесконечный день. Его друг. Его последний союзник. Тот, кому он доверил спину. Оказался... предателем? Сообщником? Жертвой, которая пыталась всё исправить? Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Он видел только, что пальцы Кости всё так же летали по клавиатуре, вводя какие-то команды.

— Почему ты молчал? Почему всё это время?!

— Я боялся! — признался Костя, не отрываясь от экрана. — А потом... потом я встретил Иру. И тебя. И вы были... настоящими. Вы боролись не ради контроля, не ради идеи, а просто чтобы жить. И я понял, что должен помочь вам выжить. А потом — остановить их. Но я не знал как. А теперь... теперь знаю. Здесь, в этой прошивке, есть сервисный режим. Backdoor. Я могу попытаться переписать конечную команду. Заменить «спячку» на настоящую, тотальную команду на самоуничтожение вируса. Но для этого нужен доступ к исходным ключам... и время, которого у нас нет!

Выстрел. Глухой, близкий. Один из мародёров, с развороченным горлом, умирая, выстрелил наугад из пистолета, который держал в ослабевающей руке. Пуля, срикошетив от бетонного угла будки, ударила Костю в бок, чуть ниже рёбер. Он ахнул, согнулся, судорожно вдохнул, но не упал. Не выпустил цилиндр. Алая, тёмная кровь быстро расползалась пятном по его грязной, зелёной куртке.

— Костя! — Дима бросился к нему, отшвырнув арбалет.

— Всё... почти... — сквозь стиснутые зубы, хрипя, прошипел Костя. — Нашёл... основной модуль... переопределение приоритета... нужно ввести ключ отмены... чёрт, сигнатура...

Его окровавленные, дрожащие пальцы с невероятным усилием допечатали последнюю последовательность символов. На тёмном экране вспыхнуло зелёным, крупными, угловатыми буквами: **ПРОТОКОЛ ОТМЕНЫ ПРИНЯТ. ИНИЦИИРОВАНА ПОСЛЕДНЯЯ КОМАНДА: РАСПЫЛЕНИЕ АНТИДОТА. АКТИВАЦИЯ ЧЕРЕЗ 5... 4...**

Костя взглянул на Диму. В его глазах, за стёклами заляпанных очков, не было страха. Было невероятное утомление, глубокая, неизбывная печаль и... облегчение.

— Прости, друг... — прошептал он, и в его голосе послышалась какая-то детская интонация. — Скажи... если останется кому... что это сделала природа... сама себя исцелила... а не люди... не «Атлас»...

И на счёте «1» он обрушил весь свой вес, весь остаток своей короткой, искалеченной жизни, на главную, большую кнопку цилиндра, на которую Дима хотел нажать первым.

Раздался не звук. Это было ощущение. Тихая, чистая, невидимая волна, импульс, который прошёл не по воздуху, а сквозь всё: сквозь землю под ногами, сквозь стволы деревьев, сквозь воздух, наполненный пороховым дымом и шипением, сквозь самое нутро, сквозь каждую клетку тела. Дима почувствовал, как у него на мгновение зазвенело в ушах, а потом наступила абсолютная, хрустальная, оглушительная тишина. Тишина, в которой не было даже биения собственного сердца.

Жнецы замерли на месте, как статуи, прервав любое движение. Их синхронное, оглушительное шипение оборвалось на полуслове, оставив в воздухе вибрирующую пустоту. И затем они начали рассыпаться. Не падать, а именно рассыпаться, как древние скульптуры из слежавшегося песка, тронутые порывом ветра. Их тела теряли форму, структуру, распадались на мелкую, сухую, серую пыль, которая мягко, почти невесомо оседала на землю, на листья папоротника, на окровавленные, искалеченные тела мародёров. За считанные секунды от ужаса, заполнявшего лесную поляну, не осталось ничего. Ни тел, ни оружия, ни следов борьбы. Только тихий, печальный шелест оседающего пепла, похожий на долгий, прощальный вздох самой земли. И запах. Сладковатый, химический, быстро выветривающийся, сменяемый запахом хвои и крови.

Дима опустился на колени рядом с Костей. Тот лежал на боку, прижав руки к ране. Он ещё дышал, мелко, часто, пузырясь алой кровью на губах. Дима осторожно приподнял его голову.

— Антидот... — прошептал Костя, едва слышно, почти беззвучно. — На основе моего штамма... я был носителем... иммунный... теперь он в воздухе... везде... они все... просто растворятся... как сахар в воде... — он попытался улыбнуться, и в этой кривой, болезненной гримасе была горькая ирония, облегчение и бесконечная усталость. — Работа... лаборанта...

Его взгляд, уставленный в темнеющее нево между ветвей, потух. Тело обмякло. Дима долго сидел на холодной, влажной от вечерней росы земле, среди пепла бывших монстров и тел человеческих монстров, держа на коленях голову своего друга. Лес молчал вокруг. Но теперь это была не тишина угрозы, не тишина ожидания. Это была тишина опустошения, завершённости, конца долгой и страшной истории. Победы, которая на вкус была как пепел, как соль крови и как горькая правда, которую теперь нести было некому, кроме него.

Он похоронил Костю на рассвете. Неглубоко, под корнями старой, корявой сосны, что стояла на краю поляны, будто страж. Рядом, в могилу, он положил обломок лука Иры. Две палки, символы двух самых достойных людей, которых он знал в этом аду. Он не сказал никаких слов. Что можно сказать? Цилиндр-маяк он разобрал до последнего винтика, разбив его тяжёлым камнем, и разбросал детали, платы, провода по ближайшему болоту, где они медленно утонули в чёрном, вязком иле. Пусть «Проект Атлас» ищет. Пусть ловит свои сигналы в эфире. Игру окончена. Не по их правилам.

Он шёл обратно к городу несколько дней, двигаясь теперь почти открыто, не таясь. Он видел по дороге странные, бесформенные груды серого, мелкого праха у обочин, на крышах брошенных машин, на подоконниках пустых домов — всё, что осталось от Жнецов. Город, когда он в него вошёл, был пуст и тих, как никогда. Не было шипения. Не было выстрелов. Только ветер гулял по пустынным проспектам, гоняя перед собой перекати-поле из мусора и тот самый серый пепел. Он видел, как на окраине, в одном из уцелевших частных посёлков, люди — живые, настоящие, испуганные и изумлённые люди — осторожно, по одному, выходили из своих домов, оглядывая странно очистившееся, тихое небо. Они смотрели на него, оборванного, покрытого грязью, копотью и запёкшейся кровью, одинокого путника с пустым взглядом, как на призрака или вестника из иного, уже закончившегося мира.

Он не стал к ним подходить. Не стал кричать, что всё кончено. Не стал рассказывать о «Проекте Атлас», о предательстве-искуплении, о кнопке, которая не была кнопкой спасения. Какие слова могли выразить ту тяжёлую, горькую правду, что он нёс теперь в себе? Что спасение пришло от руки предателя? Что апокалипсис — дело рук человеческих, одержимых идеей контроля и власти? Что цена чистого неба и тишины — жизнь двух самых сильных и честных людей, которых он встретил на этом пути? Правда была слишком сложна и страшна для выживших, которые просто хотели жить. Им нужна была простая история: монстры пришли, монстры исчезли. Чудо. Воля божья. Возмездие природы. Что угодно, только не эта грязная, серая реальность.

В кармане его потрёпанной, пропитанной потом и кровью куртки лежали две вещи. Маленький, истрёпанный блокнот Кости в чёрной клеёнчатой обложке, испещрённый формулами, схемами, координатами и последней, выполненной карандашом записью: «Антигенная матрица. Основа — РНК носителя (мой штамм). Ключ — отмена приоритета команды «Сон» (Protocol Slumber). Введение команды «Распад» (Decay Protocol). Автономное распространение аэрозоля. Конечная точка — полная денатурация белка «Корня». И маленькое, сморщенное, высохшее зёрнышко дикой яблони, которое он подобрал там, в лесу, на опушке, когда хоронил Костю. Единственный нормальный, не тронутый безумием «Корня» плод, который он видел за все эти месяцы. Крошечное, твёрдое, полное жизни семя.

На перекрёстке, где дорога расходилась — одна вела в центр, к дымящимся ещё развалинам, другая уходила на восток, в поля, — он остановился. Он повернулся спиной к городу, который был теперь просто городом-призраком, памятником самому себе, и посмотрел туда, где асфальт сменялся грунтовкой, а потом и вовсе терялся среди начавших зарастать бурьяном полей. Туда, где не было ни «Атласа», ни памяти о Жнецах, ни этой давящей тишины прошлого. Туда, где, возможно, ещё осталась просто земля. Не заражённая, не отравленная, не принадлежащая никому.

Он сделал шаг. Потом другой. Он шёл один. Нёс в себе страшную, тихую правду, которая теперь была его крестом и его оружием. И нёс в кармане, у самого сердца, крошечное, твёрдое семя. Залог того, что будущее, каким бы оно ни было, ещё может начаться. Не с громких слов, не с великих открытий, а с тихого, упрямого прорастания жизни там, где, казалось, уже ничего не может вырасти.