Тишина, в которой нет боли

Тишина в квартире была не просто отсутствием звуков. Она была живой, плотной, вязкой, как смола. Она заполняла собой каждый угол, давила на барабанные перепонки, лезла в легкие. Марк сидел на краю кровати, в той самой, которая еще пару дней назад была их общим островком, крепостью, местом, где он чувствовал себя дома.

А теперь дом ушел. Забрала его с собой Аня.

Сначала был шок. Острая, режущая боль, как от пореза бумагой – быстрая, неожиданная и очень глубокая. Потом пришла паника, дикая, животная. Мольбы, звонки, сообщения, которые оставались без ответа. Он умолял, пытался найти причину, рылся в себе, выворачивая душу наизнанку в поисках той роковой ошибки, которую можно было бы исправить.

Но причина, как оказалось, была не в одной ошибке. Она была в тысячах мелочей, которые он не замечал. В его погруженности в работу, в усталости по вечерам, в невысказанных «люблю» и некупленных по дороге домой цветах. Она была в его уверенности, что это навсегда. Он думал, что их любовь – это скала, а оказалось – песок, утекающий сквозь пальцы.

Шок и паника сменились пустотой. Именно эта пустота и была самой невыносимой. Мир потерял краски, звуки, вкус. Еда была ватой, музыка – раздражающим шумом. Он ходил по квартире, как призрак, натыкаясь на вещи, которые кричали о ней. Ее халат на крючке в ванной, недопитая пачка чая на кухне, книжка на тумбочке с закладкой на 127 странице. Каждая деталь – это был нож, медленно и методично вскрывающий его душу.

Самое страшное началось ночью. Когда гнетущая тишина становилась оглушительной, и его мысли начинали кричать. Он вспоминал ее смех, как пахли ее волосы, как она щурилась по утрам от солнца. А потом его мозг, словно садист, прокручивал момент ее ухода. Холодное выражение ее лица. Твердое: «Все, Марк, я не могу больше». И хлопок двери. Этот хлопок отдавался в нем бесконечным эхом, взрывая изнутри.

Он пытался бороться. Друзья звонили, уговаривали встретиться. Он выходил, кивал, делал глоток кофе и не слышал ни слова. Он видел их жалость, и ему было еще больнее. Он был не человек, а открытая, кровоточащая рана, к которой больно было прикоснуться.

Боль не утихала. Она кристаллизовалась, превращаясь в тяжелый, холодный камень в груди. Он понимал, что так жить нельзя. Что этот вакуум, эта агония одиночества в стенах, которые еще помнили ее тепло, никогда не закончится.

И вот он стоял у окна, глядя на огни города, которые когда-то казались ему гирляндами счастья. Теперь это были просто огни. Чужие, безразличные. Он взял в руки стальную прохладу отцовского старого пистолета, который хранился в шкафу как память. Вес в руке был странно успокаивающим. Это было решение. Не порыв, не истерика, а тихое, безоговорочное капитуляцию перед болью, которая перевешивала все – страх, инстинкт, надежду.

Он не думал о том, что будет потом. Его мозг отказывался проецировать будущее, в котором ее не было. Единственным будущим, которое он мог принять, было ее возвращение. А раз этого не случится, значит, и будущего нет.

Больше всего на свете он хотел, чтобы боль прекратилась.

Раздался хлопок. Негромкий, приглушенный. И наконец-то, спустя долгие дни ада, наступила тишина. Не та, давящая и живая, что была после ее ухода, а настоящая, полная, безвозвратная.

Тишина, в которой больше не было боли.