Тлен-лён-Лен

Умирая, Лен вернулся в самое начало. Он вернулся в Чаячье Гнездо — дом, тридцать третий по Кевральской улице, пропахший табаком и тленом, дом дядюшки Хема.

Там были вывески - «Пышная выпечка мамы Фиц», «Лавка Канарейка и ко», «Манящие шелка Примурии», и «Челка-Клац», и «Люмис».

И хотя на Кевральской не водилось пышной выпечки, канареек или ко, шелка — только в платьях тетушки Яусы, челка — только его, и никакой Люмис или Люмис, вывески врали и звали, как прежде.

Хем держал похоронную лавку «Лиман и Лиман». К весне одна тысяча девятьсот двадцать пятого года дом пропах смертью с подвала до чердака. Смертью — едкой сладостью и горькой тиной. Но Лен не чувствовал до поры до времени.

Он видел только изнанку дома, иногда - задний фасад, вывески – с обратной стороны, людей – лишь издали.

Соседи, если узнают про тебя, сойдут с ума – говорила тетушка Яуса. Они разорвут тебя на кусочки – говорил дядюшка Хем. За ограду – нельзя, там опасно.

Все окна Чаячьего Гнезда были заколочены фанерой – старыми красными плакатами. Они рассохлись, сквозь щели лился тусклый свет. Восемь месяцев из двенадцати над Примуром клубились облака, сизые, как сигаретный дым.

Приникнув к холодному стеклу, Лен глядел на людей, машины и чаек. Вывески крутились и пели, пели о море, звёздах и лодках. Ветер то налетал и бил наотмашь, то отпускал, и бывали ночи, когда он не стихал только в глотке дядюшки Хема.

Иногда вывески падали.

Тем утром упала «Люмис».

Лен вцепился в подоконник, провожая её глазами. Вывеска кружилась, сверкая чёрным и жёлтым, лёгкая как перо. Всё вокруг померкло, осталась только «Люмис», а ещё странное чувство внутри – как будто сейчас лопнет сердце.

Под пальцами лопнуло стекло, он отпрянул, но было поздно – красный плакат треснул. Осколки осыпались на подоконник, кусок фанеры отвалился и полетел вниз.

Дворник поднял лохматую голову, он увидел Лена. Внутри похолодело.

— Там, наверху! – это крикнула тётушка Яуса. По лестнице застучали острые каблуки.

Лен осторожно слез с подоконника и, почти не дыша, проскользнул за открытую дверь. Медленно закрыл её, не до конца – оставил щель, боялся – цокнет замок, и его найдут.

Он успел. Из темноты явился дядюшка Хемель, следом вышла Яусина, а за ней – кружевной хвост её платья.

— Окно… – сказал дядюшка. Лен похолодел от страха, отступая во мрак. Стало ещё страшнее. Было в Хемеле что-то от темноты, а каждая темнота, любая в Чаячьем Гнезде, была немного Хемелем.

— Наверное, птица влетела, – сказала тетушка. Захрустело стекло, а потом Яуса прошептала:

— Там дворник... застыл, как истукан…

— Это не птица, это мальчишка… наверное, дворник заметил его, - сквозь зубы процедил дядюшка Хем. - Где он?

— Откуда я знаю? – тонким голоском спросила Яуса. Клацнул тётушкин веер. Злится, догадался Лен.

— Он где-то тут! – выдохнул Хемель. Его хриплый голос пронизал Лена до костей.

Раздались глухие шаги, потом послышался голос кухарки:

— Фер Хемель, трисс Яусина, чего вы поднялись-то спозоранку? О, пресвятая Муриса, что сделалось с окном?

Кухарку звали Кериной, ей было девяносто. Она говорила, будто пела. Платья на ней трещали, передник ерзал, а туфли норовили соскочить с ног. Ее тяжелому медвежьему телу было тесно в одежде, она была дитя лесов и рек, глупа, как полевая мышь.

— Ты видела Лена? — спросил дядюшка.

— Лена-то? Мальчонку? — задумчиво протянула Керина. – Кажись, он был в саду.

— Ты уверена? — сказала Яуса.

— Не знаю, трисс, а может это вчора… - произнесла кухарка.

— Вчора! – передразнила её тетушка.

Каблуки заколотили по паркету.

— Фер? Трисс? Вы куды? – выдохнула Керина.

Несложно догадаться – в сад. Не найдут его там, всё – конец.

— Закрутилася… и платье погладь, и сребро натри, и перины выбей! Когда мне за мальцом следить? — проворчала кухарка в пустоту. Потом тяжело вздохнула и тоже отправилась вниз. Заскрипела восточная лестница.

Была ещё западная, но по ней не ходили, там треснула ступенька. Давно, Керина говорила, с неё свалилась и сломала шею какая-то другая кухарка.

Лен выскочил в коридор. Он легко перепрыгнул опасную ступеньку, уже внизу огляделся и выдохнул – никого.

В саду пахло дымом, червивой землей, и сладкими листьями. Деревья уже очнулись от долгой примурской зимы.

Лен прошёл мимо сарая и остановился у колодца. В сарае жили сороконожки, а колодец прокис - вода в нем цвела и плавал мусор.

За садом ухаживала Керина. Она подметала тропинки, косила траву, и собирала опавшие листья. Очень редко - сад совсем одичал.

Но Лену здесь нравилось. В саду висело небо, пели птицы, и текли ручьи. А ещё здесь редко бывали Хем и Яуса. Тетушка боялась жуков, а дядюшка – солнечного света.

Стрекот и остролистую траву сдерживали только ножницы Керины - с одной стороны, а с другой — высокий коричневый забор и ржавая задвижка на старых воротах.

— Где ты, кыс-кыс-кыс, где ты, паршивец? – Лен услышал крик дядюшки Хема.

— Кыс-кыс-кыс, выходи! Не бойся! – звала тётушка.

Лен нагнулся, испачкал руки в грязи, а потом шагнул из кустов на еле заметную тропинку.

— Вот он! – Яуса потянула Хема за собой.

Лица у них были злые.

— Куда ты подевался? – Хем отвесил ему подзатыльник. В голове затрещало от боли, Лен склонился и сказал:

— Я не слышал, дяденька!

— Не слышал? – тихо спросил Хем, цепко схватив его за плечо.

— Это ты разбил окно? – сказала Яусина.

— Нет, тётя, какое окно? Я тут был, за сараем! Тут такие большие жуки! - Лен поглядел на неё искоса. - Чёрные и с длинными усами. Хотите, покажу?

Напудренное лицо Яусины потемнело, а красные губы сжались в нитку.

— Фу! - Она потянула дядю за рукав.

— Жуки… - задумчиво произнёс тот. Он не поверил, это явно звучало в его хриплом голосе.

— Не ври мне, я всё равно узнаю.

— Я был в саду, правда, - соврал Лен.

Дядюшкины пальцы разжались, он отпустил.

— Только не плачь, плакать нельзя, ты помнишь? – сказала Яусина.

— Помню, - прошептал Лен. - Услышат, и тогда никакой забор не спасёт.

— Ладно, - сказала Яуса и ласково потрепала Хема за плечо. Он смотрел на Лена пустыми глазами.

— Идем.

Они ушли, Яусина - поднимая пышную юбку, опасаясь жуков, Хемель - ломанной деревянной походкой, как оловянный солдатик.

Лен следил за ними, не шевелясь. Внутри натянулась пружина. Дядюшка в плохом настроении. Это Лен шкурой чуял.

Треск разнесся по саду, а потом стало звеняще тихо. Он оглянулся. Шелохнулись ветки сирени у забора.

— Ма-а-альчик, - прошептал кто-то.

Сердце пропустило удар. Мысли оцепенели. Хриплый голос исходил не из живого горла, это говорил забор – так подумалось Лену.

— Ма-а-альчик! - Голодная тоска слышалась в нём. - Ма-а-альчик, подойди, не бойся!

Медленно до Лена не дошло – это дворник! Старик видел его в окне, и теперь…

Лен, затаив дыхание, попятился. В ушах свистел шёпот дядюшки Хема – «Тебя съедят! Найдут и растерзают на кусочки!»

На плечо опустилась рука.

— Фер Лен, идемте кушать, - сказала Керина. Дрожь проняла его от макушки до пяток, но кухарка не заметила. Она продолжила, потянув его за собой:

— Седня на завтрак тарусский пирог, как вы любите.

Она умыла его, вытерла жестким полотенцем и проводила в Желтую гостиную.

Она называлась Желтой, но была серо-коричневой.

На стенах висели портреты — хмурые мертвецы семьи Лиман. Их было тридцать семь - тридцать семь бледных лиц, тридцать семь мутных лун, тридцать семь печальных масок.

Лилуй Лиман, старик, покрытый орденами, висел за правым плечом дядюшки Хема. Он был его прадедом, когда-то давным-давно в Принельской битве Лилуй захватил непреступную крепость Килью Пасть. Вокруг нее не земля, а сплошь солдатские кости! - с восторгом рассказывал дядюшка. За левым плечом Хемеля висел Лен Лиман, держа тонкое зелёное стеклышко, обвитое проволокой, он всю жизнь провел в подвалах, где и собрал однажды первый энергосинхрон. Примур должны называть Лен-Лиманом, и даже этого мало! – говорил дядюшка.

Из темноты глядели на Лена многие-многие Лиманы, великие и невиликие, а сверху над всеми ними висел кто-то страшный. Самый первый Лиман, у него даже имени не было.

— Садись за стол! – сказал дядюшка Хемель.

Лен опустил голову и тихо прошел к своему месту. Шаркать ногами – нельзя, спешить - нельзя, но и медлить – тоже, нельзя скрипеть ножками стула и вилкой, нельзя говорить, пока не спросят, нельзя-нельзя-нельзя…

Дядюшка проводил его глазами и отвернулся к радио. Переключил на сорок третью волну, в комнате зашипело.

Утром Хемель всегда слушал новости. Голос ведущего Сима булькал, как будто во рту у него плескалась вода. И как он ещё не захлебнулся?

Радио заговорило:

— …Примур! Сегодня у нас в гостях Кир Круман, начальник примурской энергоэхоохранной службы.

— Доброе утро, фер Сим!

— Вы слышали, что случилось со вдовой Цуано? — спросил Сим. — Энергоэхо убило её, порезало на кусочки.

Что такое энергоэхо, Лен не знал. Он слушал радио вполуха, как слушают чириканье птиц.

— Нелепая случайность, – сказал Круман, - сломался нагревательный котёл на кухне…

— Энергоэхоохранная служба не справляется? — перебил ведущий. — В прошлом месяце погибли семеро, а за год – сто шестьдесят восемь человек!

— Мы не можем дежурить на каждой кухне Примура. — Голос гостя звучал твердо.

— Так как же нам оградится от этих… как вы выражаетесь - «нелепых случайностей»? – спросил Сим.

— Энергоколба должна быть блестящей, без трещин и пятен. Если заметили повреждение, несите в пункт ремонта и утилизации, тянуть не стоит, не будьте легкомысленны.

— Легкомысленны! — Яусина едва не подавилась. Хем поглядел на неё исподлобья.

— Знаем мы эти ваши пункты, - продолжила тётушка, - скажут, что не починить, поцокают языком, мол – в утиль, а сами потом перепродают задёшево.

Круман продолжал:

— Много лет пульсовые колбы уничтожались с нарушениями… их выкидывали с бытовым мусором. На городской свалке сотни или даже тысячи энергоколб, правда, заряду в них – на один хлопок, но всё же. Холода, дожди и коррозия сделали свое дело…

Энергоколбы – это такие блестящие штуковины, они везде – в утюгах, чайниках, светильниках, даже в дядином фукене. Без них никуда – утюг не накаляется, чайник не кипит, а фукен не стреляет.

— Всё чаще вспоминают теракты антиколбистов, — сказал ведущий.

Кто такие антиколбисты Лен знал и не знал одновременно. Он читал про них, правда, только лозунги - «гони и бей!», «не молчи – признайся!», «будь начеку!»

— Год назад из крепости Килья Пасть освободили антиколбистку Клац, уроженку Примура, – сказал Сим, голос у него стал вдруг удивительно ясным и звонким. – Странное совпадение - Клац возвращается на Примур, и «нелепые случайности» накрывают город…

— Тошно слушать! — выдохнула Яуса.

— Вы думаете, она виновна в этих смертям? – спросил Круман.

— Она выпустила энергоэхо Кэвоя Гаёвича… — наседал Сим.

— Я знаю, я служил на Нулевой Земле, — голос гостя потускнел. Эфир стал пронзительно тихим.

— Ведь это вы запечатали купол, если я не путаю… – сказал радиоведущий.

— Я был не один… - произнёс Круман тусклым голосом.

— И что там? Вы никогда не рассказывали.

Радио замолкло, тишина повисла в динамике.

— Там черным-черно, такой черноты я не видел ни до, ни после, - сказал гость. – Нас в отряде было двенадцать, в живых остались трое, в своем уме – только я один.

— С вами из купола вышла Клац, вы спасли ей жизнь.

— Наоборот, это она спасла мою, - сказал Круман.

— Она выпустила энергоэхо Гаёвича, которое убило всех сотрудников купола, - напомнил Сим едким голосом, - и да… она спасла вас, наверное, вы очень благодарны.

— А вы вцепились в меня мёртвой хваткой, - заметил гость.

— Почему Клац помиловали?

— Я не знаю. Может быть, потому что она последняя.

— Но, подождите! — насмешливо сказал радиоведущий, — Мы же сейчас говорим о террористке, которая убила тысячу человек, а её простили …

— Никто ей ничего не простил… вы, правда, думаете, что она взялась за старое? — спросил Круман. — Ей уже семьдесят три года, сорок лет она провела взаперти, от старой Клац почти ничего не осталось.

— Ну, конечно! — буркнула Яусина. – Не осталось!

— Вы позволили ей вернуться в город, в Паучий Кокон, и теперь она живёт рядом с нами как ни в чём не бывало… - продолжил радиоведущий.

— Я подписал разрешение. — В эфире поползли помехи. — Монарх помиловал её, и она захотела вернуться домой, я не мог запретить. Клац родилась на Примуре, она же, если Примур еще не забыл, Трикс Лиман, правнучка Лилуйа Лимана и внучка Лена Лимана.

Яусина побледнела, Хем скрипнул зубами.

Медленно до Лена докатилось, как сквозь туман, Трикс Лиман – их сестра.

Это открытие поразило его до глубины души. Они никогда не говорили про неё. Среди портретов никакой Трикс Лиман не было.

— И почему она не сдохла в тюрьме? – зло произнес дядюшка Хемель. – Позор! Какой позор!

Он выключил радио и замер. Мёртвые Лиманы глядели на него с укором.

— Братец, - нежно прошептала Яуса, подошла к нему и погладила по плечам, - у меня есть ключи от Паучьего Кокона. – Она уже почти шептала. – Я приду и накапаю ей яда … никто не узнает.

— Нет, ты никуда не пойдешь, - ответил Хемель, хватая её за руку. – Там опасно! Паучий Кокон – ловушка!

— Ловушка? – спросила тётушка.

— Трикс тебя перехитрит, как в детстве… Ты забыла, какая она? Или… ты веришь, что Килья Пасть её сломала?

— Братец, больно! – плаксиво протянула Яусина. – Отпусти!

— Обещай, что никуда не пойдешь! – Хемель дернул её, на плече Яусины треснул шелк.

— Платье! – Она вывернулась из его рук. Дядюшкины брови поднялись, на лице появилась улыбка.

— Я куплю тебе новое, два новых платья… три… только не ходи к Трикс, - сказал он.

— Ладно, - согласилась тетушка, смахивая с лица невидимую слезу. Плакать она не умела.

Яусина вся была из шелка, затянутая лентами и вуалями, но ни шелк, ни вуали, ни кружева не скрывали её морщин. Вечерами она сидела перед зеркалом, натирая лицо маслом, жиром и кровью, утром Керина до скрипа затягивала на ней корсет, ноги были красные от мозолей, шпильки впивались в голову, глаза слезились от едких духов, но никогда-никогда Яусина не плакала. Только изображала. Наверное, за этими шелками и перьями давно уже было пусто.

Хемель повернулся и пристально посмотрел на Лена.

— Ты чего улыбаешься? – спросил дядюшка. – Ты смеёшься над нами?

— Нет, дядя, я не смеюсь… - Лен покачал головой. Надо было тихо ускользнуть из-за стола, но он упустил момент.

Яусина шагнула к радио и повернула рычаг, комнату наполнила лёгкая весёлая музыка.

— Я же вижу, не ври… - произнес Хемель тихим голосом.

— Простите, дяденька! - сказал Лен, глядя в пустую тарелку.

Слёзы сами собой навернулись на глаза. Он смотрел, но ничего не видел, мир вокруг помутнел и размылся.

—Простите, дяденька! – тоненьким голоском передразнил его Хем.

Лен промолчал.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – приказал дядюшка. Он протянул руку к столу, сдвинул тарелку на край, а потом дальше. Она качнулась и полетела вниз. С оглушительным грохотом по полу разлетелись белые осколки.

Ахнула тётушка Яуса.

— Посмотри, что ты наделал! – сказал Хемель. – Это любимый мамин сервиз! Этому сервизу больше лет, чем мне!

— Простите, дяденька! – Лен ждал ударов, но их не было, Хемель медлил.

— Ты! Ты хочешь убить меня! – закричал он. - Всё, к чему ты прикасаешься - разбивается, мнется и тлеет! Ты ничего не умеешь, только портишь, и портишь, и портишь!

Лен уже слышал эти слова, много раз.

— Встань! – Хемель сдернул его со стула. - На, ты же этого хочешь? – он сунул в его руки другую тарелку. – Бей, чего застыл! Разбей всё!

Тарелка была холодная как лёд. Внутри, в груди, кипел огонь. Лену очень хотелось разбить её, но руки не слушались.

— Чего молчишь? Враньё поперек горла встало? – процедил сквозь зубы Хемель. - Бей давай! Колоти! Всё колоти на мелкие кусочки!

Он выхватил тарелку из рук Лена, размахнулся, кинул. Она звонко цокнула о паркет и разбилась.

— Смотри! Смотри, что ты натворил! – Хем схватил его за шиворот, тряхнул, и бросил на пол, как будто тоже хотел разбить на миллион частей.

Лен сцепил зубы. Если заплачет – будет только хуже.

Хем склонился над ним и произнёс почти по слогам:

— Я добрый дяденька. Добрый?

— Да, добрый! – согласился Лен.

— Склей тарелки, и смотри – чтобы ни один кусочек не потерялся! А если потеряется… что ж, ты сам виноват!

Яусина выключила радио. Музыка хрипнула и смолкла.

Стараясь не наступить на осколки, она подошла к Хемелю и сказала:

— Ты обещал мне новое платье, поехали к Ламбэ, у него в витрине такая прелесть – с золотыми птицами…

Руки жгло, но Лен терпел – ни звука, ни движения.

— Ты обещал, - плаксиво сказала тетушка Яуса.

— Хорошо, - произнёс дядюшка Хемель.

Они ушли. Цокот каблуков стих, и только тогда Лен осторожно встал. На ладонях краснели мелкие царапины. Это ничего, ерунда, пройдёт.

— Фер Лен! О! Чой это сделалося? – В комнату вошла Керина. Она схватила его и потащила за собой.

— Я случайно…

— И чего вы такой неуклюжий? – удивилась кухарка. – Завсегда с вами чой-то случается.