То, что было до

Я лежу. Темно. Страшно. Холодно. Одеяло забрали в наказание за «плотский интерес к телу». Дураки! Ноги болят! Перестали под одеяло помещаться… Они стали резко длинными за месяц! Плоский интерес… М-да.

Любопытно: зачем нам ночью нужно спать «без греховных мыслей» и славить Наставника своими мыслями? А я не хочу! Я спать хочу, без задних ног! Пусть он сам свои мысли славит, если ему не спится. Дохлый червяк… Да, дохлый червяк! Сам возится!

Сдерживаю смех, бью по губам. Нет, Ау, нет, нельзя… А внутри уже хи-хи-ха-ха! Тихо, тихо…

Блин, «дохлый червяк»… Хорошо придумала. Надо запомнить. Ма будет рада! Она оценит, посмеёмся.

Ма лежит рядом, на соседней койке – спит? Наверное. Как все старые люди. Ма… Два звука, тысяча слов. Она выше других забитых женщин, всегда с прямой спиной. Она – потомок понтийских греков (Ма говорит, что это гордо). А где эти Понты-греки? Ма говорила, что где тепло и какая-то соль ветром доносится в дома! Ещё, ещё старая гречанка очень много знает – больше всех, кажется! Сказки! Мифы! Легенды! И побольше всего! Она никогда не отчаивается. «Хандра – пуля в себя» – так говорит она, когда я прихожу жаловаться. Ма… Какая ты злая ворчунья и какая ты замечательная!

Я смотрю на Ма. Ничего не вижу в темноте. Знаю её, знаю каждую чёрточку, морщинку, трещинку. Так хорошо, что могу нарисовать! А как нарисовать? Закрываю глаза. Представляю: лист бумаги, цветные порошки и кисти. С чего начать?

Начну с разметки тела и соотношения частей. Ма очень высокая, на весь лист, но все детали узкие – голова, грудная клетка, бёдра, руки, ноги… Как дерево. Да, похожа на старое дерево. А я?

Не открываю глаза, провожу по себе рукой. Странная я, комок чего-то – не полная, а всё округлое; не тощая, а рёбра и кости торчат. И мышцы тоже некрасиво торчат. Ма говорит, такая фигура называется «атлетическая», в Греции это считали красивым. Ма – врунья, хочет, чтобы не расстраивалась.

Так… Голова. У Ма голова как вытянутое яйцо, но раскатанное скалкой, можно провести одним движением кисти. Лоб, нос, подбородок – всё с, как это называется, а, пропорцией одинаковой. Брови тёмные, тонкие, изогнутые, как рассерженные, кончик острый… Нужно вести кисть очень аккуратно, кисть должна смотреть в небо. Иначе не получится! Теперь глаза – маленькие, юркие, зелёные-зелёные. Водная глубина в них! Ресниц почти нет, они седые, короткие. Немного серым намечу. Под глазами и в уголках – морщинки, тонкие ниточки. Легко веду руку со светло-коричневым пигментом. Теперь нос. Нос у Ма тонкий, длинный, с кончиком вниз. Так у всех понтийских греков, говорит Ма. Нос важной птицы. Три точных взмаха кисти – вот и нос. Красиво.

Так, ямочка под носом, скулы, от носа идут две палочки-морщины. Вроде всё нарисовала, не забыла. Теперь губы – они пухлые, розово-оранжевые и ямочка! Чтобы верхняя губа – два холма и ямочка! Веду кисть осторожно, макаю в пигмент. Уши – уши у Ма всё слышат, они «на Ма-кушке», немного выпирают – хорошие уши. Рисую их. А теперь большой шпатель – у Ма кожа загорелая, зеленовато-желтоватая, как молодые листья из первых почек, согретые солнцем, и оливка. Да, оливка, которую мне Ма дала: «На, ешь и молчи, никому ни слова!». Любуюсь рисунком – прям лицо Ма.

Насчёт меня? Провожу ладонью по лицу. Нет, я страшная. Голова – закруглённый квадрат (уродливо очень, нет даже в рисунке лёгкости)! Лоб какой-то широкий, нос слишком сильно выбивается… Дурацкие скулы, торчат и всё! Всё грубыми линиями, глупо, очень глупо. Брови никакущие, как палки, аж чёрные – мерзость. Даже рисовать неприятно, вести кисть на этом недоразумении.

Глаза? Ха, лучше б их не было, чем такие. Какие-то округло-угловато-вытянутые! Цвета, с которого только вешаться нужно! Коричневые, с какими-то жёлто-красными отливами! И длинные грубые, чёрные ресницы. Как у дохлой головы коровы. Фу. Рисую и тошнит от этого.

Нос… Прямой, кошачий, на пол-лица! Ещё и с заживающим ожогом – недавно на кухне дежурила. Крышку открыла, брызги… Ну всё. Розовое пятно кляксой. Таким носом только ворон пугать! Даже стараться не хочу на это уродство.

Да… Про пятна. Два шрама грязно-розового цвета. На левой брови и правой скуле, возле прямого, как в череп вдавленного, уха. Уши пойдут, даже могу спокойно нарисовать. Шрамы… «Будешь язык распускать – будешь бита». Уже привычно. Что с меня взять, я по-другому не понимаю – остаётся только визгливым учителям колотить меня, чтоб до крови. Ау тупая. Худшая в классе. Бракованная. Ненавижу этих крыс помойных – дорвались до власти и колотят, за кого некому вступиться. Они же все знают, кто чей, а я ничейная, меня можно. Вот так, да. Если можно было стереть, как на рисунке, шрамы хлебным мякишем, я бы весь хлеб своровала, чтобы избавиться от этой дряни на мне. Я рисую шрамы и меня передёргивает – хочется всё разорвать. Рот. Тонкий, две тонкие полоски розоватые. Хоть что-то во мне есть. Рисую без отвращения, провожу точно пигментом по рисунку. Кожа… Не то глина, не то тёмный песок. Убогий цвет, все нормальные, у всех цвет как цвет, а у меня – грязь.

Малюю, всё равно чище я от этого не стану, и так дурная.

Лучше о Ма. Так легче. Лицо всё, как и контуры тела. Волосы! О, её волосы. Я обожаю рассматривать их на других – и у всех разные. Вот Ма седая, очень коротко стриженная (она единственная из взрослых женщин, кто обстриг волосы чуть выше плеч! Смелая!), и у неё волосы завиваются барашками, такими мягкими, как овечья шерсть! Могу трогать до бесконечности! И закалывает их в пучок, огромной такой шпилькой! Хочу такую же! И рисую, готова всегда рисовать её кудри в пучке!

Провожу по своим волосам рукой. Нет, это не барашки Ма. Коричневые, тёмные, почти в чёрные, жёсткие, пушистые, непослушные. По лопатки. Бесят. Не хочется прикасаться. Пусть сами собьются в воронье гнездо. Ма ругается, что не слежу. Плевать. Поживи с этим, потом что-то говори. Рисую, дёргаю себя за прядь – и вспоминаю: у Ма барашки, у меня пакля. Не расчесать, ни обрезать. Сама себе наказание.

Зато у нас есть общее – и я и она носим белую, без рукавов, по колено сорочку под униформу. Как и все женщины в Доме, это мелочи. У Ма сорочка белая, как её зубы. Моя – ну, сняли с помойки, влом стирать и гладить. Там пятно, тут пятно – какая разница, если никому сорочку не видно?

Ма её стирает руками, каждый раз когда Наставник мозги набекрень ставит и решает, что сегодня день мытья. Если есть грех непоследовательности, то Наставник за него будет гнить в земле. Ма сидит на корточках – уже сама помылась и сидит, ещё мокрая, стирает. Руки страшные – коричневые пятна, как крючки, пальцы. Ма вся тёплая, руки тоже. Вот сижу рядом в сорочке, не раздеваюсь, а она погладит по плечу, как тёплым паром, скажет: «Сегодня только ради тебя затевалось, иди, а то знаю – опять сбежишь». И ждёт, ждёт, пока схожу и хотя бы сполоснусь. Выхожу, мурлычет: «Ну видишь, чертёнок, на человека похожа, почаще бы так!» Не люблю эту массовую возню «день битья», только ради похвалы Ма не убегаю далеко и на весь день.

Открываю глаза. Протираю их руками. Смотрю на руки – тонкие, длинные и все в шрамах и пятнах: хорошо вчера порисовала. Оборачиваюсь. Ма лежит. Сажусь к ней у коленей. Одеяло колючее.

– Ма, пс, Ма, пс, Ма, ты спишь? – зову я.

Она поворачивается. Чертовка греческая, она не спала, пока я тупо лежала!

– Смотрю я, смотрю, думаю: когда чертёнок догадается? – ехидничает Ма, слышу, как улыбается. – Чего не спится?

Это она так издевается? Сама всё знает!

– Холодно спать без одеяла! Глупые вопросы, Ма!

Старческий выдох – горячий, обрывистый.

– И когда успела ты такой колючей стать? Когда ты была… Годика четыре всего, ой, что делается… Уже какая большая. Сбила ты меня. Значит, маленькая ты была очень любопытной и пугливой. Дикая – уже тогда ходила, а вот такая колючая… Ух, отодвинься, а то проткнёшь своими шипами!

Как мне не нравятся розовые сопли. Ну была и была – чего ныть? Хочет, пусть другому расскажет. Встаю, отдёргиваю сорочку.

– Воспитание мне не надо, Ма. Пора смириться, что я брак. Убери эти жевания прошлого – аж трясёт от тебя в такие моменты.

Хвать! И её рука тянет меня за мой подол обратно!

– Ая-ай, Ау, так нельзя. Не сорочка, а лохмотья. Ты девочка, не зверь. Где такое огромное пятно посадила?

Ма серьёзно? Сорочка?

– Как посадила, так и не помню. Никто не убьёт за это.

– Рано или поздно найдётся человек, который тебя постирает за такой вид – как я в прачечной: быстро, грубо и без жалости. Глаза б мои тебя и твою сорочку не видели!

Нашла чем пугать! Боюсь-боюсь! Бегу и ловлю все указания! Она меня не знает? Да ну её, это старческое помутнение. Тоже мне «надзиратель»!

– Ма, на куски и в мусорное ведро – кому я сдалась? Как хочу, так и хожу. Я, может, специально села на краску! Чтоб ярко было в этой дыре под названием «Дом»!

Молчу и поворачиваюсь. Пускай посмотрит лучше на пятно! Ей оно ж так нравится!

– Взяла и теперь бок весь синий! Зато красиво! Весело!

– Ничего нового, ничего, чертёнок. Не удивила. – вздыхает Ма и съедает глазами. Чувствую.

Она думает, одна она так умеет? Пх, старая! Я беру и начинаю её побивать по коленям. Ладонь чтоб по косточке. Несильно, скорее в игру.

– Умная сама нашлась! Я из тебя это выбью! Все глаза! смешки и умности!

Ма ждала секунду, две, молчала. А потом как стукнула меня по затылку! Ой, как гулко и больно! Искры из всех щелей!

– Ещё раз на меня руку поднимешь, дуреха! Поняла? – шепотом проклинает Ма.

Вроде ругает, а слышу, как волнуется. Странно. Тру затылок. Боль уходит.

– Дуреха, запомни: не в том ты положении, чтобы свои дикие повадки показывать. Я тебя прощаю. Помни – не в том положении, так нельзя даже в шутку.

Молчим. Хочу уйти спать.

– Стой, дикая… Как я устала, устала от всего… Дай хоть расскажу что-то, надышусь перед смертью.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Всегда так говорит, когда хочет что-то рассказать.

– Ну и?

– Сегодня я выбираю, не заслужила ты выбор сказки. Расскажу я «Про творцов и Глину».

Как обычно. Она очень часто её рассказывает. Это – идеал для Дома. Эталон, так сказать, а придумала её Ма, когда я была маленькой. Рассказывает её мне раз тридцать и всё равно слушаю с интересом. Я готова слушать… Стоп. А что, если?… Оглядываюсь. Вокруг остальные шесть коек спят.

– Ма, мы же комендантский час нарушаем! Нас поймают и накажут! Нельзя же разговаривать с первой звезды до утреннего построения! Я боюсь!

Ма улыбается, как тёплая печка.

– А кому мы нужны в такой час? Сейчас мы – свободные люди, не трупы Наставника. Ложись ко мне на койку, под левую руку. Сейчас согрею и усыплю сказкой. Никто и не догадается, что лежим вдвоём.

Улыбаюсь в ответ. Обожаю Ма. Я быстро ложусь под её одеяло, голова на её левой руке. Она начинает перебирать мои волосы. Сказка начнётся сейчас.

– Слушайте и запоминайте – сказываю-сказываю, да недолго сказывается, – начинает умильно Ма. Я закрываю глаза.

– Не так давно, когда искусственный свет заменял жизнь и времена были беззаботны, ходили по земле Творцы.

Представляю фигуры из обожжённой глины – у кого-то улыбка, кто-то хмур. Все разные. Все похожи.

– Творцы – мастера лепки душ человеческих, из самой тонкой глины. Хрупкая она, и нужно острое чутьё: не навредить ей, уберечь её от дождя и ветра.

Вижу: руки месят глину и создают маленькие сердца, какие бьются и льются кровью. Руки ловкие, то так вывернут, то сяк. Сердце слушается.

– Каждый Творец свой секрет имел, как сделать Глину прочной. И собрались они, далеко или близко, обсудить премудрости. Был старый-старый, мудрый-премудрый Творец и сказал он:

– Глину нельзя жалеть, она рождена из земли и возвращать её нужно в землю – иначе беда будет и мы погибнем.

Я даже знаю, кто это старый «мастер» – Наставник. Может, поприятнее, как человек выглядел раньше? Представлю его не таким мерзким и старым. В огромном капюшоне. Да, так.

– Посмеялись мастера над стариком: «Да не может такого быть – глина к Небу стремится, нужно ей тепло и раздолье!» И как давай хохотать – земля задрожала! Разошлись Творцы по своим домам, да не тут-то было – наползла тьма, туман проник в глаза, уши и головы людей – ещё оставался тот поддельный свет, но сердца из глины заныли – горе-горе горестное придёт.

Я представляю этот «туман» потоком пыли, налетевший на фигуры. Не знаю так, не так. Да и какое дело?

– А старый Мастер успел до тумана – собрал он всю свою Глину и возвращал в землю, лишал её ненужного и небесного. И стоял вой страшный, и глина смирялась и мертвела. А мёртвое – самое прочное. Вот в чём секрет Мастера.

Почему-то в этот момент, под звуки рёва и визга, я представила себя. Маленькую себя из глины на своих ладонях. Она стоит, смотрит за другими. Одна. Ничья. Затыкает уши. Я её аккуратно прячу между пальцев. Она тёплая, почти горячая и липкая. Никакая не мёртвая.

– Другие мастера растеряли свои умения и потерялись в тумане. Только Старый, мудрый Наставник сохранил своё ремесло и повёл нас, его детей, к постоянству – к умерщвлению себя и своих желаний! Может, это ложь, может, и нет – сама дай себе ответ.

Ма тянется, как струна, на простыне, зевает. Чувствую каждое маленькое движение от её зевка. Я вроде слышала кучу раз эту сказку… И знаю её… Вопрос. В моей голове вылупился вопрос. Как насекомое из кокона.

– Ма, а, Ма, – мурчу ей так сладко, от этого сахара умереть можно, – а я особенная? Из особенной глины? Я ни на кого не похожа. Кожа загорелая и волосы тёмные. Я отличаюсь, потому что из другой глины? Ма? Да? Ма?

Ма молчит. Секунда. Две. Она рассматривает меня: пакля, лицо, сорочка… И ногтем по стеклу:

– Никакая ты не особенная, такая же, как все, дурнушка. Чумазая, не загорелая. Какой загар, если солнце почти не видишь? Волосы тёмные – очень засаленные, вымыла и посветлела бы. Глядишь, с белым лицом симпатичнее стала бы. Ты как все, выбрось вопрос. Всё. Легла и уснула.

Что? Посветлеешь? Она смеётся? Я такая четырнадцать лет хожу! Как её язык повернулся! Лицемерка! Такая же, как все… Она такая же, как все! Да! Я дурная! Страшная! Но гордость мне не смеют отнять! Гордячка Ма! Попробуй тебе подобное скажи – заведёт: «Это соль и тень ветвей древнего Понта, мой загар, я горжусь, что я понтийская гречанка!» Лучше бы ничего не говорила. Стенка благодарнее помолчала! Замучила. Всё. Спать. Какой-то тебе ночи, Ма-лицемерка.

Отворачиваюсь от Ма, посильнее укрываюсь. Мне холодно, Ма пусть своей гордостью погреется. Слушаю звуки: скрип койки, дыхание, моё сердце. Проваливаюсь в дремоту. Светлые линии перед глазами. Я сейчас усну.

Вокруг меня место. Всегда одно и то же. Но я его не помню. В горизонт уходит огромная солёная лужа. Она ругается, успокаивается, щекочет ноги водой с брызгами. Шмяк – и ноги в белых каплях. Шмяк – теперь до колен долетело! Ха-ха! Это даже приятно! Где-то кричат белые птицы – похожи на глупых куриц. Такие доверчивые и наглые. На песчаном берегу бегают стайками забавные крылатые. Нос как веточка. Длинные тощие ноги и небольшое тело! Кажется, нашла, на кого похожа! На этих недоразумений! Шлёпаю по воде за ними. Эй, разойдись! Бегут прочь от моей тени и голоса. Всегда бы так «пасла» птиц. Спокойно, мирно. Кажется, эти секунды – это вся моя жизнь.

Порывы ветра в моих волосах. Ласковый, тёплый, знакомый. То одну щёку, то другую гладит, то волосы пригладит. Да… Как руки. Хочется дольше так стоять и не думать. Ой, и правда руки!

Я продираю один глаз – Ма сидит возле меня и гладит.

– Ты всё проспала, дурнушка. Вставай, – она звучит как когда рассказывала сказку.

Мотаю головой. Над дверями – старые часы. До подъёма ещё два часа.

– Зачем разбудила? Я могла спать! Сама знаешь! Лучше убить, чем разбудить! Оставь в кровати до обеда! – мне очень обидно, редко удаётся хорошо выспаться.

Ма качает головой, цокая языком.

– Ау, у тебя лень вперёд тебя родилась – не разбудила бы, ты бы спала до полудня и даже не дёрнулась. Большие проблемы нажила себе. Шею мыть тоже надо, я всё вижу!

Ма как обычно. Брыкаюсь через одеяло – пусть поймёт.

– Отстань, родилась с шеей, всё! Моя шея – что хочу, то ворочу!

Морщу нос – кто о чём, а Ма нужно меня воспитывать.

Ма поправляет одеяло, улыбается глазами.

– Опять снились белые курицы и большая лужа? Угадала?

Чертовка. Не рассказываю, а всё видит!

– Каким образом?

– Тебя насквозь вижу – особенно после того, как ты маленькая ходила и сахар клянчила (я помню, Ау, облапошила Ма, облапошила). Лицо у тебя другое после этих луж и птиц.

Думаю с секунду – Ма не глупый человек, может, подскажет?

– Ма, к чему мне снится большая лужа и курицы? Я может там была?

– Ни к чему, фантазёрка ты большая. Не была ты в похожих местах – ты родилась в нашем Доме, Ау. И не заговаривай мне зубы – ленишься ты за собой следить!

Ма, как так я стала Ау? Ау – так кричат, кто потерялся. Ау-ау, выходи, откликнись. К чему тогда лужа? А знаешь, всё может… Я потерялась когда-то?

Нет, наверное, Ма права, выдумываю непонятное, потом цепляюсь.

Ма опять мозг ест – не следишь, не следишь… Надоело!

– А чего ты меня за грязь ругаешь? У самой тело всё в грязных каракулях! – и опять пинаю её через одеяло.

Ма приподняла одну бровь. Знаю, она говорила – тату. Видела их, когда она стирала свою сорочку в «день битья». Рисунки всякие разные, синие-синие. В глаза бросаются – никто больше с такими не ходит. Наставник тату считает «грехом самолюбия», старуха об этом знает.

Резкий удар по губам. Визгиваю, не ожидала! Только проснулась, а поколотили уже.

Ма очень серьёзна:

– Запомни, дикая, яйцо курицу не учит. Это моё наследие, моя память, связь с великим Понтом. Искусство, не грязная шея, как у тебя.

Тру губы. Противный урок от Ма. Можно полегче, м?

Ма отодвигает с плеча лямку сорочки. Голая ключица, плечо. На кости ключицы – синий рисунок. Как капля. Красивое существо. Ма снова улыбается.

– Смотри, дурнушка, это дельфин. Символ Понта.

Ма смотрит заговорщиком на меня.

– Смотри!

И она начинает двигать рукой – дельфин двигается! Как живой!

– Ого! Как? Ты волшебница, ведьма, Ма?

– Нисколько, просто удачное место для тату. Ну и что, это, – она показывает на дельфина, – грязь?

Нет, конечно! Прикольно! Я бы хотела такого же!

– Не грязь. – беру воздух и выдавливаю из себя: – Извини, Ма. Я была не права.

Тошнит от этой фразы. Каждый день по тысяче раз говоришь. Ненавижу извиняться.

Ма одевается обратно, треплет мне волосы.

– Урок усвоен, молодец. Я пойду в прачечную, нужно корзины поразбирать. Иди, умойся. Приду, проверю.

Ма встала с койки, накинула какой-то старый платок на плечи и ушла. Теперь я одна. Остальные спят.

Дельфин… А он прям живой, когда рукой двигала. Интересно. Больно наносить рисунок? Или как шариковой ручкой по коже? Старуха всё равно ничего не расскажет. Зачем было по губам? Они горят, ай, думать не могу. Я дура глупая, зачем губы было трогать? Хорошо, что всё спят. Ма бы по голове не погладили за такое. Ма считают «больным старым человеком», потому много на что глаза закрывают. Тату бы не простили – она противоречит Наставнику. Кто так делает, того ставят и привязывают на позорный столб. Если повезёт – то строгий выговор от Наставника. Уже не помню, кого на столб ставили в последний раз. Все боятся – будешь стоять неподвижно без воды и еды, пока Наставник не простит. Столбом маленьких пугают – будешь плакать – на столб пойдёшь. И затихают. У нас очень много малышни – кто-то с взрослыми пришёл и запретили видеться – все у нас «братья и сестры-мертвецы», а значит, все равны перед Смертью; кого-то подбрасывают к нам. Кого просто вырывают из рук «неправильных» или забирали обманом. Чаще, конечно, приходят с Взрослыми. Вот противный рыжий Ил (убила бы, как бесит) – пришёл со своей кучей-малой родни. Куда не ткнёшь, всё с Илом связано. Кто пришёл без брака, тут вступили в «узы смерти» и дети появились. Я с Илом в узы бы не вступила – мерзкий, девчонок обижает. Не должно быть больше одного Ила в Доме, ни за что.

И имя ему не идёт – у Наставника фантазия закончилась! В моём классе учится и Ил, и Ли. Когда думаешь о Ли, сразу улыбаешься. Имя у неё можно произнести на улыбке. Она хорошая – отличница, взрослые хвалят, на коже – ни одного шрама, играет на скрипке (не каждому доверяют инструмент)! Больше всего мне нравятся её русые волосы – она их заплетает в косу из трёх кос, так ими гордится. А вот Ил… Я бы назвала Бр – вскрики, когда холодно. Да. Сам же липкий, ил в природе – Ил не липкий, просто дурной мальчишка. И не трогают его часто – знают, кто где работает. Ли же всё сама. Она не может «спрятать». У Ли только… Мма… Мама. Если меня сейчас услышали, то на позорном столбе была бы я. Нельзя. Слово-запрет. А зовут её Ня. Иногда мне хочется быть Ли, у неё нет забот. Получай похвалу, играй на скрипке, улыбайся, пока глаза в пол.

Ей легко, мне – не очень. Вот бы поменяться с ней хоть на денёк – быть красивой, умной и быть чьей-то. Если нельзя быть ей, то быть с ней. Я так хочу дружить с Ли. Не просто сидеть рядом на занятиях, а как настоящие подруги. Чтобы секреты обсуждать, вместе делать уроки и гулять. Да, особенно гулять. Нет. Ли не захочет общаться со мной. Пятно на репутации. И скажут: «Водится с дикой»! Не хочу, если Ли будет плохо. Не нужна ей неряшливая заика в подругах. Мне нужно дорасти до неё, потом о чём-то мечтать.

Ли всегда одна. С ней хорошо, девочки почему-то и зовут с собой, но не дружат. Наверное, стесняются. Конечно так. Они что-то прыгают через резиночку. Ли косу поправляет, заплетает её. Как заплетёт, берёт скрипку и играет. Она говорит, это тренировка. Не знаю что тренирует – пальцы или свои нервы? Скрипка всегда разная – как пила, как маленький котёнок, как пение женщины… Люблю, когда она играет. Когда играет так, что вот-вот котёнок появится из её скрипки. Я так не умею. А ещё я не умею уворачиваться от Ма. Увидит, что в кровати лежу, и все уши оторвёт. «Ау, нельзя быть такой ленивой, как так можно? Ты мои седины стыдишь». Бла-бла-бла. Нужно вставать и хоть вид сделать, что выполнила. Смотри, Ма, как ты сказала, так и сделала. Послушная такая, аж тошнит.

Ну что… Нужно собраться к раковине, пока не заняли. Зубная щётка. Достаю из-под подушки. Смотрю на торчащие в разные стороны волоски. Не, лень, спрячу. Куда? Под матрас. Ма точно не найдёт. Швыряю её в кровать – так тебе и надо, скучная штука. Что там ещё? Снова поднимаю подушку. Мыло. Вонючее, бурое. Зачем оно нужно? Если только стирать – и то не факт. Больше смысла не вижу. Уверена, сам Наставник делает его из мёртвых собак. Это же в его духе. Недавно видела пакеты привезли. Открыла – там морда такая, дворовая. Зубы наружу, глаза белые-белые. Такие подарки раз в три месяца привозят – и всем нормально. Кроме когда варят – запах хоть вешайся. Надо куда-нибудь это выбросить, мерзко возле себя держать! Точно! Форточка! Беру в сорочку мертвечину, вскакиваю на окно, открываю форточку – и лети-лети подальше от меня! Оно где-то шлёпнулось с глухим звуком. Плюх – и всё. Закрываю форточку и спрыгиваю с окна. Быстро к раковине, потом деловито покажусь Ма. На носках мимо кроватей иду в тёмный угол. Раковина. Ну, железная конструкция с «носом», который нужно дёргать, и таз на табурете. Касаюсь пальцами эмали таза. Чёртова Ма. Она налила мне до краёв горячей воды (и в железяку тоже)! Придёт – проверит! Знает, что проверять! Солью в форточку. Да, Ма не догадается. Дёргаю железный нос. Вода неспешно льётся. Жду. Ещё жду. Вот сейчас… Всё! Снимаю посудину с табурета, поднимаю и тащу к окну. Открываю полностью. В комнату ворвался тёплый ветер. Щекотно. Наклоняю таз и сливаю по карнизу. Картина номер один: водопад утренний обыкновенный. Восьмое чудо света родом из Дома Мёртвых. Довольная закрываю окно, возвращаю таз. Нет, Ма, я не трогала его, он так и стоял! Это тебя глаза подводят! Всё, устала. Лягу обратно на койку Ма. Сделала? Да, условие выполнила, не трогайте. А вот я когда-то стану… Взрослой? Как Ма приходить и «оторву уши, любопытный неслух» говорить, при попытке тебя обмануть (что я и собираюсь сделать сегодня с водой)? Как она будет неплохо.

Вся кожа в рисунках, говорю жёстко и никто не указ! И обязательно буду рисовать, как Ма рассказывает о всяких картинках на холстах – часто и с полным наслаждением. Ма горит Ренессансами, Ван Гогами и Похищениями Европы! А как Наставник или Ня? А дяди Ила? Фу, вспомнишь дрянь – на языке горько. Старый дохлый труп, сидит «мя-мя-мя-мя» – никто его не понимают. Наставник, ваши речи нам заменяют свет! Предпочту ослепнуть, чем это слушать. Тоже мне свет! На «чудо говорения» посмотришь – и всё, лежишь прахом от смеха! Вообще, как пыли с подошвы слово дали – как он стал Наставником? Сколько себя знаю, всё он. Неизменный. Я лучше справилась бы. Говори ерунду, палец в «балованное небо», кивай. Всё, люди с открытыми ртами и твои. Ничего не понимаю в выборе Наставника – как можно было вообще решить ЗА НЕГО? Никого больше не нашлось? Вот дяди Ила – огромные такие мужики, высоченные, сильные, а Наставнику в глаза смотреть не могут. И в чём их сила? «Да, Наставник, нет, Наставник, я был неправ!»? Ма рассказывала о такой картинке – женщина богатая, вся в чёрном, лицо как от утренней «каши» перекошено, а вокруг тела, тела, тела. Ма говорила, что эта королева убила своим словом этих людей, Ма как-то это назвала… Верфеломееская ночь? Варфоломеевская ночь? Чёрная королева не сильная, просто женщина в чёрном и убила всех. Но она красивая, хоть что-то. Наставник даже этим гордиться не может – страшен как чума, холера и гангрена в одном лице! Ма говорит по-другому: «Апофеоз Верещагина с ужасом Гойи» – она мне рисовала палочкой груду черепов с воронами, мол, эта картина очень страшная. Не знаю, что страшного, черепа интересные. Особенно там, где все кости сходятся на макушке и получается звёздочка – в «школе» посмотрела все скелеты, у всех звёздочка есть. В классе, где занимаюсь, стоит целая полка с разными черепами. Кошка, пёс, медведь, человек, крокодил. Но больше всего я люблю Храбреца – лисий череп, у него дыра во лбу. Я думаю, что это был смелый лис, у него была лисица и детки-лисята, приключения, он много-много дрался (поэтому он весь в травмах), и когда он боролся с другим лицом, он погиб. Когда у нас контрольная или я прихожу пораньше, всегда беру Храбреца. Тогда я шепчу в его дыру самое большое желание, молчу и ставлю назад. Иногда работает. Храбрец появился давно, ещё лет пять назад. «Это идеал смерти, черепа – ваше напоминание о вечном» – постоянно повторяет учитель Хи, подёргивая бровью. Он врёт. Храбрец жил, а значит, и так был вечным. Учитель Хи считает меня дикой – привязываться к лисьему черепу. Не согласна. Столько секретов, слёз и мечт было сказано в его дыру. И про научиться лучше всех читать, и про подарок от Ма, чтобы Ил отстал. Учитель просто дурак.

Сколько осталось до подъёма? Пятнадцать минут? Пора залезть к себе, может, фенечку поплести? Не, в школе сделаю. Зачем ещё уроки? Будь моя воля, отменила бы школу. Всем. Глупое место. Все сидят, учитель орёт, контрольные, домашки… Домашку не помню, когда делала. Бесполезное дело. На уроке можно порисовать, фенечку сделать, выйти и остаться на подоконнике. За окном воробьи. Они свободные. Они чирикают, им тепло. Хочется быть там, как воробушек. Чтобы никто не отвлекал. Главное – не попасться. Попадёшься – или исхлестают в тряпки, в новые шрамы, или к Наставнику. Даже не знаю, что хуже. Хочу больше никогда и ничему не учиться. Ничего не получается. И буквы путаю, они странные. «Садись, позор, два, к малышам отправлю». Хочу ответить и: «Ааа, яяя ззннаю, уучччиттель». Смеются. Им смешно. Так всегда, и я постоянно буду влипать в слова, когда хочу что-то сказать. Легче промолчать, чем под их смех отвечать, звуки рвутся неправильно. Люди не говорят. Я говорю. Когда-то это закончится? За что я такая? Ма говорит «особенная», жалеет. Хорошее не будут называть «особенным», себе наврать и радоваться. Я тупая. Только тупые и могут: «Я не понимаю, что написано». Тупость, к сожалению, не лечится, на всю жизнь. Значит, надо работать руками. Так никто никогда не услышит, как я говорю и читаю. Интересная мысль. Нужно сделать, когда выберусь из дыры «школа».

Забудут, какая была, мне станет легче. Наверное. Что-то задумалась. А влететь может: «Нельзя спать на одной постели, это закон Наставника». Если холодно? «Нет, я не лягу с тобой, Ма, замёрзну, умру как правильная сестра смерти!»? Кто вообще придумывает эти правила, в каком уме нужно быть? Их Наставник левой ногой пишет или что? Ладно, нужно слезать. Хотя тут тепло и под одеялом… Сбрасываю одеяло в ноги, встаю, иду к своей койке. Скучно. Пойти одеться? Раньше приду на дежурство у Ключницы в кладовке, раньше закончу, будет время посидеть на дереве. О, конечно, звучит неплохо. Где мои тряпки? Да, куда вчера кинула – комом под кровать. Что тут? Чулки, один в одном углу, второй обмотался на ножку. Они колючие, тёплые, бурого цвета. После них все ноги чешутся. Хватит себя мучать. Лежите дальше, я вас не надену. Вот рубище. Его нужно надеть, не в сорочке ходить весь день. Достаю. Грубое, из мешковины, неприятное. Рукава длинные, обрублено по колено. Стойка-воротник. Удавка. Ненавижу. Оно ещё и с дырой после талии – разрез, чтобы всем было видно чистоту сорочки. Почему-то это касается только женщин, мужчинам ничего не нужно показывать. А я, может, хочу, чтобы так было. Идёшь и смеёшься над сивым Илом – он не выдержит «чистоту разреза». Мне этот разрез никуда не сдался, зашила бы. Но закопают живьём за такое шитьё. Надеваю через ноги. Как шипы. Рукава, воротник. Тяну руку к спине. Там застёжки. Кто великий швея, кто придумал петли на спине? Правильно, Наставник. Кое-как застёгиваю несколько, этого хватит. Поправляю. Поскорей бы уже это снять. Что осталось? Тяжёлый пояс висит на кровати, снимаю. Держу в руках. Его ткань странно гладкая, холодная, буро-красно-коричнево-фиолетовый цвет. Как перегной. Как мёртвые мышцы. В центре – чёрный череп, рассыпающийся в прах. По бокам «Мы – тела, что просто болят» чёрными выжженными буквами. Все его носят. Хотя кошмар какой неудобный – завязки на спине. Ай, не буду его завязывать – вдену в рубище и так пойдёт. Никто и не заметит.

Чего там ещё? Косынка? Такая же, как рубище, нужно повязывать её «треугольником», чтобы узел был под волосами и лоб с лицом были открыты. И так сойдёт, пылись дальше – мужчины же не носят, и я буду тогда как мужчина. Быстро обуваюсь. Чёрные ботинки со шнурками. Пыльные – я хорошо вчера набегалась. Шнурки не хочу завязывать, обмотаю вокруг ноги и завяжу узлом. Нечего тут красоту делать.

Кричит голосом, полным ужаса и мучения, птица из динамика – это подъём.