Точка невозврата:Исповедь моей одержимости

Запись в дневнике. 3:47 утра.

Я ненавижу дождь.

Нет, это неправда. Я ненавижу то, что дождь делает со мной. Он заставляет вспоминать. А воспоминания — это единственная вещь, с которой я так и не научился драться. Кулаками память не выбьешь, как ни старайся.

Сейчас три часа сорок семь минут ночи. Лондон спит за моим окном, а я сижу на холодном полу своей пустой квартиры и смотрю, как капли стекают по стеклу. У меня в руке ручка, передо мной — пустой блокнот. Тот самый, который ты купила мне на день рождения. Помнишь? Черная обложка, плотные страницы, которые пахнут типографской краской и чем-то бесконечно правильным. Ты сказала: «Записывай сюда всё. Иногда нужно выпустить монстров наружу, чтобы они не сожрали тебя изнутри».

Ты всегда говорила правильные вещи. Даже когда я этого не заслуживал.

Я обещал себе, что напишу эту книгу. Напишу нашу историю. Не для того, чтобы оправдаться. Не для того, чтобы тебя вернуть. А просто чтобы однажды, через много лет, кто-нибудь прочитал эти страницы и понял: любовь не бывает красивой. Любовь бывает рваной, грязной, несправедливой. Любовь бывает такой, что выть хочется. Но именно такая любовь и стоит того, чтобы за неё умереть.

Или убить. Смотря какой день недели.

Но прежде чем я расскажу, как мы разбились вдребезги, я должен рассказать, как мы встретились. Потому что без этого не понять ничего. Потому что в тот день, когда я впервые увидел Тессу Янг, я еще не знал, что моя жизнь кончилась.

Она только начиналась.

Но я, как всегда, все перепутал.

Сентябрь. Вашингтонский университет. Три года назад.

Я ненавидел этот колледж еще до того, как переступил его порог.

Мать рыдала в трубку, когда звонила сообщить, что «нашла для меня идеальное место». Она всегда так делала — находила для меня идеальные места, куда можно сбагрить неподходящего сына. Школы, интернаты, летние лагеря для трудных подростков. Теперь колледж. Вашингтонский университет звучало прилично. Достаточно далеко от Лондона, чтобы я не позорил её перед новым мужем. Достаточно близко к деньгам отца, чтобы она могла делать вид, что мы всё еще семья.

— Там хорошая литературная программа, — сказала она. — Ты же любишь читать, Хардин.

Я люблю читать. Это правда. Но я ненавижу, когда мне указывают, что любить.

В то утро я стоял на ступенях главного корпуса и курил, хотя это было запрещено. Таблички «No Smoking» висели ровно через каждые десять метров, и я получал извращенное удовольствие, пуская дым прямо под них. Мелочь, а приятно. Способ сказать этому грёбаному миру: вы мне не указ.

Рядом со мной курил Зед. Мы знали друг друга неделю, но уже успели стать корешами в той странной манере, в какой сходятся люди, которым плевать на всё вокруг. Зед был высоким, темнокожим, с вечной ухмылкой на лице и коллекцией дурацких историй про девушек. Он рассказывал очередную, а я делал вид, что слушаю, на самом деле сканируя взглядом толпу.

Я всегда сканировал толпу. Привычка, выработанная годами. Знать, где выход. Знать, кто опасен. Знать, на ком можно сорвать злость, если внутри накопится.

— ...и тогда она говорит: «Но ты же сказал, что любишь меня!», а я такой: «Детка, я люблю всех, просто тебя — дольше всех», — Зед заржал собственной шутке. — Работает безотказно, чувак. Записывай.

— Обязательно вытатуирую на лбу, — буркнул я, не отрывая взгляда от входа.

И тут я увидел её.

Сначала я не понял, что именно привлекло моё внимание. Просто какое-то движение на периферии. Девушка вышла из старого «Фольксвагена» — такой убитой колымаги, что я удивился, как она вообще доехала. Но не машина была важна.

Важна была она.

Она была... неправильной.

В этом месте все старались выглядеть определенным образом. Дорогие сумки, идеальные укладки, уверенные позы людей, чьи папочки уже оплатили им место под солнцем. А эта девушка была из другого теста. Простые джинсы, растянутый свитер явно не по погоде, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На плече — рюкзак, забитый книгами так, что молнии трещали. Она что-то искала в телефоне, хмуря лоб, и выглядела при этом такой... живой, что это почти резало глаз.

Зед проследил за моим взглядом.

— О, «Святоша», — сказал он с такой интонацией, будно речь шла о местной достопримечательности.

Я повернулся к нему.

— Кто?

— Тесса Янг. С первого курса. Ты её еще не видел? Она местная легенда. Девственница, верит в Бога, встречается с каким-то лошком из родного города уже сто лет. Никогда не пьет, не курит, не ругается. Ходячая скука. Дружит с Лэндоном — помнишь того странного типа, который всё время молчит?

Я кивнул, хотя Лэндона не помнил. Я вообще никого не помнил. Мне было плевать.

— И что? — спросил я, хотя внутри что-то шевельнулось.

— А то, что трогать её бесполезно, — Зед усмехнулся. — Пробовали уже. Не подпускает никого. Говорят, у них с этим Ноем любовь до гроба. Представляешь? В наше время?

Я не представлял. В наше время, как выразился Зед, любовь до гроба существовала разве что в книгах, которые я читал. Или в головах наивных дурочек, которые еще не сталкивались с реальностью.

Я снова посмотрел на неё. Она тем временем нашла то, что искала в телефоне, улыбнулась экрану и что-то быстро напечатала в ответ. Я видел это выражение лица — так улыбаются, когда пишут любимому человеку. Мягко, доверчиво, по-дурацки счастливо.

И меня это почему-то взбесило.

Не потому что я завидовал. Мне было плевать на её парня. Меня взбесила эта фальшь. Этот идеальный фасад. Эта картинка правильной девочки, которая всё делает как надо. Я ненавидел таких людей. Они смотрят на тебя сверху вниз, даже не подозревая об этом. Они живут в своем розовом мире, где есть любовь, верность и воскресные обеды с семьей. Они не знают, что такое засыпать голодным, потому что мать забыла купить еду, увлекшись очередным ухажером. Они не знают, что такое прятать синяки под длинными рукавами. Они не знают.

И я решил, что она такая же.

Я ошибался. Господи, как же я ошибался.

Но тогда я ещё не знал этого. Тогда я просто докурил сигарету, растоптал её каблуком начищенного ботинка и сказал Зеду:

— Пошли. Надо отметить наше прибытие в этот райский Зет заржал, и мы пошли в «Здание».

«Зданием» мы называли старый кирпичный дом на окраине кампуса, который кто-то когда-то снял для вечеринок, и с тех пор он передавался по наследству от поколения к поколению студентов. Там всегда было грязно, шумно и весело. Там можно было забыть, кто ты есть на самом деле. Или вспомнить — смотря сколько выпить.

Мы пили. Зед травил байки. Подходили какие-то девчонки, я отпускал пару дежурных комплиментов, они смеялись, и всё шло по накатанной. Я умел быть обаятельным, когда хотел. Это было моё оружие, главное и самое опасное. Я смотрел на девушку так, будто она — центр вселенной, говорил то, что она хочет услышать, и через час она уже готова была идти за мной на край света.

Проблема была в том, что на краю света я всегда оказывался один.

Мне это быстро надоедало.

Но в тот вечер я почему-то не мог забыть ту девушку со странными глазами. Тессу. Святошу. Которая верит в любовь до гроба.

— Зед, — перебил я его очередную историю. — А что за тип этот её парень? Ной,

Зет удивленно поднял бровь.

— С каких пор тебя интересуют чужие девушки? Тем более такие скучные?

— С тех пор, как я понял, что скучные иногда самые интересные, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Просто любопытно.

— Ну, Ной, говорят, козел. Учится в другом городе, но постоянно названивает, контролирует каждый её шаг. Типичный абьюзер в маске примерного мальчика. Она его слушается, как дрессированная собачка.

Я усмехнулся. Идеально. Правильная девочка с правильным парнем, который держит её на коротком поводке. Классика. Она даже не понимает, в какой клетке сидит.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

— Лэндон рассказывал. Они же дружат. Лэндон её жалеет, говорит, что она заслуживает лучшего. Но ты же знаешь Лэндона — он всех жалеет.

Я кивнул, хотя понятия не имел, кто такой Лэндон.

В голове начало что-то складываться. Пока смутно, пока только на уровне инстинкта. Я не планировал ничего конкретного. Просто чувствовал, что эта девушка — вызов. А вызовы я всегда любил.

На следующий день была пара по литературе.

Я опоздал, конечно. Вошел, когда профессор уже начал лекцию, и демонстративно протопал к последней парте, гремя стулом. Профессор Смит — сухой старикан с вечно недовольным лицом — бросил на меня уничтожающий взгляд, но промолчал. На первом курсе меня уже успели пометить как проблемного. Меня это устраивало.

Я сел, вытащил телефон, сделал вид, что проверяю сообщения. На самом деле я просто рассматривал аудиторию. Кто есть кто. Кто с кем сидит. Кто на что учится.

И тут я увидел её.

Тесса сидела в третьем ряду у окна. Солнце падало на её волосы, делая их золотистыми. Она что-то записывала в тетрадь, и делала это так сосредоточенно, будто от этих записей зависела судьба человечества. Ручка двигалась быстро, аккуратно, ни одной помарки. Рядом с ней сидел парень — худой, светловолосый, с добрыми глазами. Лэндон, наверное. Он тоже писал, но периодически поглядывал на неё с каким-то странным выражением. Не влюбленным. Скорее, защитническим.

Я смотрел на неё, и внутри поднималось раздражение. Такая правильная. Такая... нетронутая. Сидит, слушает этого старого маразматика про викторианскую литературу, и даже не зевает.

Профессор Смит как раз вещал о Диккенсе. О том, как важно понимать контекст эпохи, как социальные условия влияют на творчество, бла-бла-бла. Я зевнул — специально, громко, чтобы все обернулись. Несколько человек действительно посмотрели на меня. Кроме неё. Она даже головы не повернула.

— Мистер Скотт, — профессор оторвался от конспекта. — Вас что-то не устраивает?

— Всё устраивает, — я улыбнулся своей самой невинной улыбкой. — Просто мало сна. Вечеринки.

Пара человек хихикнули. Профессор побагровел.

— Возможно, если бы вы тратили меньше времени на вечеринки и больше на чтение, ваши эссе не были бы такими... посредственными.

— Возможно, — согласился я. — Но тогда бы я не знал столько интересных историй. А они, знаете, тоже развивают кругозор.

Кто-то засмеялся громче. Профессор сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. Он явно хотел ответить, но в этот момент произошло неожиданное.

Она обернулась.

Тесса Янг повернула голову и посмотрела на меня. Впервые за всё время.

И я забыл, как дышать.

Потому что её глаза были не такими, как я ожидал. Я ожидал увидеть пустой взгляд куклы, какой-то стереотипный взгляд «святоши». А увидел... глубину. Серо-голубые, почти прозрачные, они смотрели на меня без осуждения, без страха, без того приторного сочувствия, которое я так ненавидел. Они смотрели изучающе. Будто она пыталась понять, кто я на самом деле за всей этой бравадой.

Это длилось секунду. Может, две. Потом она отвернулась обратно к тетради, и магия разрушилась.

Но семя было посеяно.

После пары я вышел в коридор и прислонился к стене. Ждал. Сам не зная, чего. Просто ждал.

Она вышла через несколько минут в паре с Лэндоном. Они о чем-то говорили, и она улыбалась. Та самая мягкая улыбка, которую я видел вчера, когда она писала своему Ною. Легкая, доверчивая, открытая.

— Тесса! — окликнул я.

Она остановилась и обернулась. Лэндон рядом с ней напрягся — я заметил, как его плечи слегка приподнялись, готовые к защите. Интересно.

— Мы знакомы? — спросила она. Голос у неё был именно такой, как я представлял: чистый, мелодичный, без тени грубости.

— Нет, — я отлепился от стены и сделал пару шагов к ней. — Но я подумал, что стоит познакомиться. Хардин.

Я протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на меня. Колебалась секунду, но всё же пожала. Ладонь у неё была маленькая, теплая и почему-то чуть влажная — то ли от волнения, то ли просто вспотела после лекции. Но рукопожатие оказалось крепким. Не вялая рыба, как у большинства девчонок.

— Тесса, — сказала она. — А это Лэндон.

— Знаю, — я кивнул Лэндону. Тот ответил настороженным взглядом. — Слушай, я по поводу литературы. Ты, кажется, хорошо разбираешься. Профессор сказал, мои эссе посредственные. Может, поможешь?

Это было наглое вранье. Мои эссе были лучшими на курсе, просто профессор меня ненавидел за мой язык. Но она не могла этого знать.

Тесса удивленно моргнула.

— Я? Помочь тебе?

— А что такого? Ты же отличница, я слышал. А мне нужна хорошая оценка, чтобы отец не срезал финансирование. — Я развел руками, изображая беспомощность. — Сделай доброе дело.

Лэндон фыркнул. Я перевел взгляд на него.

— Что-то не так?

— Ты даже не знаешь, какая у неё специализация, — сказал он. — И вдруг хочешь, чтобы она тебе помогала?

— Лэндон, — Тесса тронула его за руку. — Всё в порядке.

Она снова посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — недоверие? Интерес? Сложно сказать.

— Я занимаюсь викторианской литературой, — сказала она. — Если тебе нужно именно по ней, могу помочь. Но вообще у нас есть тьюторы...

— Викторианская — это прекрасно, — перебил я. — Диккенс, сестры Бронте... «Грозовой перевал» — моя любимая книга.

Это была правда. «Грозовой перевал» я читал раз десять. Хитклифф был мне близок — такой же злой, такой же одержимый, такой же готовый разрушить всё вокруг ради любви.

Глаза Тессы чуть расширились.

— Правда? — в её голосе проскользнуло удивление. — Обычно парни не читают такое.

— Обычные парни — нет. — Я позволил себе легкую улыбку. — А я не обычный.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, и я видел, как в ней борется любопытство с осторожностью. В итоге любопытство победило.

— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем. Можем встретиться в библиотеке завтра после пар.

— Договорились.

Я назвал ей время, кивнул Лэндону и ушел, чувствуя спиной их взгляды.

Зет ждал меня у входа.

— Ну что, охотник, выследил добычу? — усмехнулся он.

— Заткнись, — бросил я, но без злости. — Просто разговор.

— Ага, конечно. Я видел, как ты на неё смотрел на паре. Глаза горели, как у волка на овцу.

Я промолчал. Потому что он был прав. Но не совсем. Во мне действительно горело что-то, но я пока не понимал, что именно. Желание разрушить её идеальный мирок? Доказать, что она ничем не лучше других? Или... что-то другое?

Вечером я лежал в своей комнате в общежитии и листал ленту в телефоне. Потом набрал в поиске «Тесса Янг Вашингтонский университет».

Выпало несколько ссылок. Её профиль в инстаграме — закрытый, только фото профиля, где она смеется в обнимку с каким-то парнем (Ной, наверное). Потом ссылка на блог.

Я перешел.

Это был её личный блог о книгах. Она вела его уже три года. Рецензии на прочитанное, списки рекомендаций, личные заметки. Я начал читать и не заметил, как пролетело три часа.

Она писала не так, как пишут все эти книжные блогеры — пафосно и напыщенно. Она писала так, будто разговаривала с лучшим другом. О книгах она говорила как о живых людях. Она плакала над смертью персонажей, злилась на несправедливые концовки, влюблялась в героев. В одном посте она признавалась, что в четырнадцать лет хотела выйти замуж за мистера Дарси. В другом — что «Джейн Эйр» спасла её в трудный период жизни.

Я читал и чувствовал, как внутри что-то меняется.

Это была не та пустая кукла, которую я себе нарисовал. Это была живая, чувствующая, настоящая девушка. Которая любит книги так же, как я. Которая ищет в них то же, что и я — правду. Которая верит в любовь не потому, что наивная, а потому что иначе жить не может.

Я закрыл блог в четвертом часу ночи и долго смотрел в потолок.

— Черт, — сказал я вслух пустой комнате. — Черт, черт, черт.

Потому что я понял, что влип.

Еще не в неё. А в историю. В идею. В этот образ, который сам себе придумал.

Я решил, что узнаю её. Не для того, чтобы соблазнить или разрушить. Просто чтобы понять. Чтобы увидеть, совпадает ли настоящая Тесса с той, что пишет в блоге.

Завтра в библиотеке я получу ответ.

Библиотека Вашингтонского университета пахла пылью, старыми книгами и тишиной. Я ненавидел тишину. В тишине слишком хорошо слышны мысли.

Тесса уже сидела за дальним столом у окна. Перед ней стопка книг, открытый ноутбук, чашка кофе. Она что-то печатала, когда я подошел, и не сразу заметила меня.

— Привет, — сказал я, усаживаясь напротив.

Она подняла голову, и на секунду в её глазах мелькнула растерянность — будто она уже забыла, что назначила встречу. Потом улыбнулась.

— Привет. Ты пришел.

— А ты сомневалась?

— Честно? Да. — Она отхлебнула кофе. — Ты не похож на человека, который нуждается в помощи с учебой.

— А на кого я похож?

Она задумалась, разглядывая меня. Вблизи она была еще красивее. Не той кукольной красотой, к которой я привык, а какой-то... настоящей. Веснушки на носу, легкая асимметрия губ, родинка над бровью. Живая.

— На человека, который привык получать всё сам, — сказала она наконец. — И который не любит просить.

Я усмехнулся.

— Ты психолог?

— Нет. Просто внимательная.

— Это редкость.

— Знаю.

Мы смотрели друг на друга, и в воздухе повисло что-то неуловимое. Не напряжение — скорее, изучение. Она рассматривала меня, я — её. И я вдруг поймал себя на том, что мне не хочется играть. Не хочется надевать маску циника. Хочется просто сидеть и говорить с ней о книгах.

— Ладно, — я откинулся на спинку стула. — Давай о деле. Мне нужно написать эссе о «Грозовом перевале». Сравнительный анализ Хитклиффа и Эдгара.

Её глаза загорелись.

— Серьезно? Это же отличная тема. Хитклифф — такой сложный персонаж. Его можно рассматривать с точки зрения травмы, классового неравенства...

— Или с точки зрения любви, — перебил я. — Любви как болезни. Как одержимости, которая разрушает всё вокруг.

Она замерла.

— Ты так считаешь?

— А ты нет?

— Я считаю, что Хитклифф любил по-настоящему. Да, его любовь была разрушительной. Но разве настоящая любовь бывает другой? Разве можно любить аккуратно, по правилам, как Эдгар? Это не любовь. Это договор.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам.

— Ты серьезно? — спросил я. — Ты — та самая Тесса Янг, которая встречается с примерным мальчиком, не пьет, не курит и ходит в церковь — и ты считаешь, что любовь должна быть разрушительной?

Она вспыхнула. Щеки залил румянец, но глаза смотрели твердо.

— Во-первых, мои отношения с Ноем тебя не касаются. Во-вторых, можно быть хорошим человеком и при этом понимать, что страсть — это нечто большее, чем уютные вечера у камина. Ты удивлен?

— Я потрясен.

— Приятно?

— Пока не решил.

Она улыбнулась — чуть озорно, чуть вызывающе. И в этот момент я понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно.

Мы проговорили три часа. О книгах, о жизни, о любви. Она спорила, я возражал. Она приводила аргументы, я контраргументы. Мы забыли про эссе, про время, про всё на свете. Когда библиотекарь подошла сказать, что библиотека закрывается, мы оба вздрогнули, будто очнулись от сна.

— Нам пора, — сказала Тесса, начиная собирать книги.

— Давай встретимся завтра, — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. — Продолжим спор. Я еще не доказал тебе, что Эдгар был прав.

Она рассмеялась — легко, звонко.

— Эдгар не был прав. И никогда не будет. Но если хочешь попытаться доказать обратное — давай. В том же месте, в то же время?

— Договорились.

Я смотрел, как она уходит, и чувствовал в груди что-то странное. Теплое, тягучее, опасное. То, от чего давно отвык.

Надежду.

В ту ночь я снова не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал о ней. О её глазах, когда она спорила. О её улыбке, когда она поймала меня на противоречии. О её руках, которые так изящно перелистывали страницы.

Я достал телефон и написал сообщение:

«Кстати, я всё утро читал твой блог. Ты правда хотела выйти замуж за мистера Дарси? Он же был жутким снобом».

Ответ пришел через минуту.

«Он был жутким снобом, который умел признавать ошибки и меняться ради любви. Это дорогого стоит».

Я усмехнулся. И написал снова:

«А за Хитклиффа вышла бы?»

Пауза. Дольше. Я уже начал думать, что не ответит.

«За Хитклиффа выходят только сумасшедшие. Наверное, я достаточно сумасшедшая, чтобы рискнуть».

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как сердце пропускает удары.

«Спокойной ночи, Тесса».

«Спокойной ночи, Хардин».

Я заснул с улыбкой. Впервые за много лет.

Я еще не знал, что эта улыбка — начало конца. Что каждый шаг к ней будет приближать меня к пропасти. Что я разрушу её так же неизбежно, как Хитклифф разрушил всё вокруг.

Но в ту ночь я был счастлив.

Впервые в жизни я был по-настоящему счастлив.

И этого у меня никто не отнимет.

Я откладываю ручку и смотрю на исписанные страницы. За окном всё еще дождь. В Лондоне всегда дождь, когда мне плохо.

Я написал первую главу. Тысячи слов о том, как всё начиналось. О том, какой я был дурак. О том, как я влюбился в тебя раньше, чем успел это осознать.

Тесса, если ты когда-нибудь будешь это читать...

Нет. Не буду писать этого. Ты не прочитаешь. Наверное, никогда.

Но если вдруг — знай: я ни о чем не жалею. Даже о той ночи, когда всё разрушил. Потому что любить тебя, даже неправильно, даже больно — это единственное, что имело смысл в моей никчемной жизни.

Продолжение следует.