Точка отсчета

*Аксиома 7. Изолированный 0-симплекс не имеет горизонтальных рёбер по определению, но может проецировать фантомные связи.*

Я не знаю, откуда я пришла.

Это первое, что я поняла о себе, когда начала существовать. Я есть. Я занимаю место в мире. Но за моей спиной — пустота.

Канск. Небо там как грязный алюминий. Вроде металл, а смотришь — и глаза выедает тоской. Детдом на улице 40 лет Октября. Там у всех за спиной маячат тени. У кого-то мать, у кого-то отец, у кого-то бабка сварливая. А подо мной — только ледяной сибирский грунт. И пустота. Такая, знаете, когда в ушах звенит — не от тишины, а от того, что не за что зацепиться.

В шесть лет я приросла к девочке. Та ходила с рюкзаком в пайетках — дурацкий такой, переливается на солнце. Я даже не подходила к ней. Зачем? В мыслях мы уже были сёстрами. Делили чай, сушили варежки на батарее. Всё по-настоящему. Первое фантомное ребро.

Девочку удочерили через полгода. Нить лопнула. Больно было не от потери — человека-то и не было. Больно от осознания: никакой сестры не существовало. Я сама её выдумала. Заклеила дыру в душе картинкой.

Потом были книги. В тринадцать я доросла до библиотеки. Тамара Степановна, библиотекарша, — единственная, кто придерживала мою руку, когда передавала томик. Понимаете? Не просто сунула и пошла, а придержала. Палец задержался на секунду. Тепло, пахнущее валокордином. Это стало первым настоящим касанием в моей жизни.

Я ничего не знала о своём прошлом. Но я знала одно: я обязана тянуться к людям. Иначе рухну в бездну.

Берёзовка. Каждое утро электричка в Красноярск, в «Пятёрочку». Касса номер два. Работа — парад чужих жизней. Писк сканера — это пульс моего воображаемого мира. Сканирую молоко — на секунду становлюсь женой мужика в очереди. Пробиваю луковицу — внучкой старухи, которая стоит и пересчитывает мелочь.

Я «пришиваю» себя к людям. Иголкой — взглядом, ниткой — фантазией. Потому что если перестану — меня не станет. Не в переносном смысле.

Он появился в электричке на 7:40. Парень с книгой. Пальцы в пятнах краски, рубашка мятая. Я влюбилась. Мгновенно. Как падать в яму — раз, и уже летишь.

Две недели я садилась напротив. В моей голове мы уже прожили год. Кота завели. Рыжего. На Столбы съездили — это скалы такие, под Красноярском. Красота дикая. И всё по-настоящему, до дрожи. Мне казалось, связь наливается весом. Ещё чуть-чуть — и материализуется.

На пятнадцатый день я решилась. Улыбнулась. Спросила про книгу.

— Девушка, мне неинтересно, — отрезал он. — У меня невеста ревнивая. Не надо ко мне клеиться.

Электричка качнулась. Подо мной разверзлась канская чёрная дыра. Та самая, из детства. И никакой поручень не спасёт.

На следующий день я вышла на смену. Касса номер два. Руки делали своё дело, а я смотрела сквозь людей.

Он подошёл к вечеру. Мужчина. Не молодой, не старый. Лицо усталое, руки в цементе — видно, что со стройки. Положил на ленту хлеб, кефир, гречку. И пачку кофе. Самый дешёвый.

— Девушка, — сказал он, когда я пробила последнее. — У вас глаза грустные. Я такие знаю.

Я подняла голову.

— У моей жены были такие, — добавил он. — Когда мы только познакомились. Она тоже молчала, а глаза говорили: «Только не уходи. Только не оставляй меня одну».

Он заплатил. Забрал пакет. И уже уходя, обернулся:

— Я завтра приду. Если вы не против.

Я не ответила. Я умею молчать лучше всех. Но в груди что-то дрогнуло.

Он уже взялся за дверь, но обернулся снова.

— Вы странная, — сказал он. — Как будто вас начертили, а закрасить забыли.

И вышел.

Он приходил каждый день. Неделю. Две. Покупал хлеб, кефир, гречку. Кофе больше не брал. Я заметила, что он смотрит на мои руки.

— Вы что-то ищете? — спросила я на двадцатый день.

— Ищу, когда вы улыбнётесь, — ответил он.

И я улыбнулась.

Его звали Сергей. Он работал на стройке. Жил в таком же доме, как я, только в соседнем подъезде. У него не было никого. Тоже человек без прошлого. Но когда мы нашли друг друга, у нас появилась семья. Сергей не задавал вопросов. Он просто был. Твёрдый, прямой, надёжный. Как угол дома.

У нас родились сыновья. Близнецы. Равные во всём.

Мальчики росли, и мы заметили: их путают.

— Кто из них старший? Кто младший? — спрашивали соседи. — Они же одинаковые! Зачем им два имени?

Но я, их мать, видела разницу.

Один тянулся вверх. Он смотрел на мир, измерял высоту, мечтал о небе. Второй стелился по земле, искал опору, любил горизонталь.

Я назвала их Костя и Сёма.

Иногда по ночам, когда Сергей спит, а Костя с Сёмой сопят в своей кровати, я смотрю на них. Один — вверх, другой — вширь. И только когда они рядом, мне кажется, что всё на месте.

Я нашла свою семью. Сергей, Костя, Сёма — они стали теми, за кого я держусь.

Но по ночам, когда дом затихает, меня накрывает другое.

Я смотрю на спящих сыновей и вдруг понимаю: я не знаю, чья кровь течёт в них. Моя — да. А вторая половина? Чьё лицо проступит у Кости через десять лет? Чей характер вылезет в Сёме?

Сергей дал им фамилию. Но я не могу дать им историю.

Раньше я думала, что прошлое — это роскошь. Что можно жить без него, если тянуться к другим. Но теперь я чувствую: без прошлого мои сыновья — как дом без фундамента. Стоят. Но я не знаю, на чём.

Тамара Степановна в прошлый раз задержала мою руку дольше обычного.

— Лена, — сказала она. — Ты никогда не пробовала искать?

Я промолчала. Но всю ночь потом не спала.

Сейчас утро. Электричка на Красноярск. За окном — берёзы, столбы, провода. В сумке — смена.

А вечером, когда Костя с Сёмой уснут, я открою ноутбук. И впишу в поисковую строку слова, которые никогда раньше не писала.

Канск. Детдом. Мои родители.

Я не знаю, что найду. Может быть, ничего.

Но впервые мне захотелось не выдумывать себе прошлое, а найти его.