Точка возврата

«Мы знаем, что делать. Мы не знаем, почему».

— из рабочего журнала станции «Гелиос-12»

Станция «Гелиос-12». Орбита Юпитера.

23 февраля 2047 года. 19:41 по бортовому времени.

Первым звуком был не взрыв.

Взрыв — это потом, это слово для отчётов и расследований, слово из тех, что придумывают люди, которые были на расстоянии. Первым звуком был металлический удар из глубины корпуса — сухой, короткий, похожий на щелчок пальцами, только громче. Профессор Озеров потом пытался описать его — в журнале, в разговорах, в голове, где слова ворочаются ночами, — и каждый раз выходило не то.

Он сидел за центральным пультом и смотрел в данные геомагнитного зонда. Ничего особенного не происходило. Юпитер висел в иллюминаторе справа — полосатый, равнодушный, в сто раз больше всего, что Озеров умел держать в голове. Он смотрел на него каждый день уже три месяца и так и не привык. Наверное, это хорошо — привыкать к Юпитеру страшнее, чем не привыкать.

Потом — щелчок.

Потом — тишина в полсекунды.

Потом — всё сразу.

Станция дёрнулась, как живая. Озеров отлетел от пульта раньше, чем успел понять, что произошло: кресло с магнитным замком выдержало, но ремни он не пристегнул — никто не пристёгивал ремни в своём кресле в спокойную смену в семь сорок вечера. Он ударился плечом о приборную панель, поручень поймал его на уровне груди, воздух из лёгких вышибло разом.

Аварийное освещение включилось сразу — красное, режущее. Тревога зашла в динамики металлическим воем.

— Что это? — крикнул кто-то сзади. Аношин, кажется. Младший техник, двадцать шесть лет, первый год на станции.

Озеров не ответил. Смотрел на пульт.

Пульт показывал то, чего не должно было быть.

Разгерметизация в жилом модуле Б. Полная. Скорость падения давления — критическая. Три датчика молчат. Два датчика кричат. Один датчик — из того самого жилого модуля Б, где находились Аношин-старший и Терехова (они только что сменились с вахты), — показывал нулевое давление.

За время, которое занял этот взгляд, прошло четыре секунды.

— Абенов! — закричал Озеров. — Переборка!

Сержан Абенов, инженер систем жизнеобеспечения, тридцать восемь лет, отец двоих детей, человек, который мог разобрать и собрать блок рециркуляции воздуха с закрытыми глазами, — бортинженер уже летел к центральному рычагу аварийного разделения. Он был быстрее, чем успело кончиться слово «переборка».

Рычаг не шёл.

— Заклинило! — Он дёрнул ещё раз. — Николай Михайлович, заклинило!

Озеров оттолкнулся от поручня и полетел к нему. В голове была одна мысль — не паника, не страх, а именно мысль, чёткая и холодная: жилой модуль Б отделён от исследовательского тремя переборками, если заклинило первую, надо успеть задраить вторую. Он это знал, потому что двадцать лет назад, когда Озеров только начинал и первый раз читал инструкцию по аварийным ситуациям, заклинивание переборки казалось технической мелочью, страницей с красной рамкой, которую читаешь один раз и забываешь.

Он не забыл.

Они с Абеновым навалились вдвоём. Рычаг сдался — со скрипом, с сопротивлением, как будто нехотя.

Удар металла о металл. Переборка закрылась. Свист уходящей атмосферы резко оборвался.

Озеров повис на рычаге и жадно глотал воздух. Воздух в модуле успел разрядиться и стал обжигающе холодным, а металл под влажными от пота ладонями стремительно покрывался тонкой кромкой инея.

За переборкой были Аношин-старший и Терехова.

За переборкой уже не было давления.

Аношин-младший — Коля, двадцать шесть, которому Озеров только что мысленно приписал крик «Что это?» — стоял у стены медицинского отсека и смотрел на закрытую переборку.

Потом — не смотрел. Отвернулся. Сел на пол прямо в невесомости, поджал колени.

Озеров хотел что-то сказать — не знал что. Подлетел к нему, опустил руку на плечо. Коля не реагировал.

— Коля, — позвал он. — Смотри на меня.

Тот посмотрел. Глаза были пустые.

— Твой брат был в жилом?

Кивок.

Озеров сжал его плечо. Молча. Потому что больше делать было нечего.

Через три секунды — потому что три секунды это всё, что мог позволить себе командир станции в аварийной ситуации после потери двух человек, — Озеров отпустил его и обернулся к Абенову.

— Статус систем.

Инженер был уже у пульта — оттеснил Аношина, который автоматически тоже потянулся к знакомым кнопкам, и молодой техник послушно отступил.

— Жилой А — давление в норме. — Абенов говорил быстро, без интонации, в режиме, который Озеров узнал: когда человек проговаривает данные, чтобы не думать. — Исследовательский — норма. Технический — разгерметизация в секции три, некритическая, можно изолировать. Жилой Б...

Абенов тяжело сглотнул.

— Жилой Б нулевой.

— Систему навигации?

— Под вопросом. Антенна дальней связи — не понимаю, надо смотреть физически.

— Двигатели?

— Работают. Пока.

— Пока — это что?

— Это значит, что один из двигателей начал показывать флуктуации давления в сопле. Через сколько это станет проблемой — не скажу без диагностики.

Озеров кивнул.

— Кто остался?

Молчание. Они обменялись взглядами — Абенов, Озеров, Аношин-младший, выплывший из своего столбняка и стоящий у стены. Потом Сержан досчитал.

— Нас трое. Где Лэнс?

Виктория Лэнс, астрофизик-аналитик, тридцать один год, гражданка Великобритании, третий год в программе, — она работала в исследовательском модуле, когда всё началось. Никто её не видел с момента аварии — пятнадцать минут назад.

— Лэнс! — Абенов нажал кнопку внутренней связи. — Виктория, ответьте.

Шорох. Потом:

— Здесь. — Голос ровный, только чуть выше обычного. — Я в исследовательском. Заперта — переборка задраена с той стороны автоматически.

— Открываю, — сказал Абенов и пошёл к ручному управлению переборки.

Через полминуты Виктория Лэнс выплыла в коридор. Рыжие волосы — она не стригла их коротко, носила хвост, что было неудобно, но она всё равно не стригла — сейчас рассыпались вокруг головы в невесомости. Она огляделась.

— Где остальные?

Никто не ответил.

Она посмотрела на переборку, отделяющую жилой модуль Б. На закрытые замки. Потом — на Аношина-младшего у стены.

— О, — сказала она тихо.

Это было всё, что она сказала.

Следующие два часа были самыми насыщенными за всё время, которое Озеров провёл в космосе. Двадцать три года программы, восемь экспедиций, три станции — ничего из этого не подготовило его к тому, что происходит, когда у тебя есть полтора человека экипажа в рабочем состоянии и тающие ресурсы.

Полтора — потому что Аношин-младший работал, но не был собой. Он выполнял команды точно и быстро — тело помнило, что нужно делать, — но глаза оставались такими, как будто их кто-то открутил изнутри и унёс.

Абенов провёл диагностику систем. Плохие новости пришли быстро.

Антенна дальней связи повреждена — не разрушена, но повреждена. Можно отправить сигнал, нельзя получить подтверждение. Можно послать сигнал бедствия в одну сторону и надеяться. Ретранслятор на сто десятом канале сломан.

Запасы кислорода: на трёх человек — шестьдесят семь суток при нормальном режиме, сорок при экономном. Воды — восемьдесят суток. Еды: сто двадцать суток.

Двигатель с флуктуациями вышел из строя через девяносто минут. Второй — работал. Станция сохранила орбиту, но изменить её теперь было нельзя.

Температура в отсеках падала: повреждена система обогрева в жилом А. Изолировали, перешли в исследовательский. Там температура была 11 градусов выше нуля.

За ночь упала до 7 градусов.

В три часа ночи по бортовому Озеров сидел у пульта и смотрел на экран. Абенов спал — Николай Михайлович настоял, чтобы бортинженер лёг первым из соображений, которые так и остались непроизнесёнными, но которые тот понял без слов. Аношин тоже лежал с закрытыми глазами, хотя едва ли это был настоящий сон. И только Виктория бодрствовала — она сидела в дальнем углу исследовательского модуля с планшетом и быстро что-то набирала. Озеров не спрашивал что.

Он думал о протоколе передачи данных.

Все научные данные, которые собрала станция за последние три месяца, находились на её серверах. Если станцию не спасут — данные потеряются. Геомагнитные карты Юпитера. Спектральный анализ атмосферы. Наблюдения за Ио — сто четырнадцать суток непрерывных наблюдений за вулканической активностью. Это было то, ради чего они летели сюда.

Он начал процедуру сжатия.

Если вышка ретранслятора починится — или придёт другой источник — данные уйдут автоматически. Небольшой пакет, около восьмидесяти гигабайт. Негусто для трёх месяцев работы, но главное.

Потом он открыл журнал и написал первую запись после аварии.

«23 февраля 2047. 03:14. Авария в жилом модуле Б. Предположительно, разрушение корпуса в результате столкновения с фрагментом — вероятно, микрометеоритная цепочка. Погибли: Аношин Владимир Сергеевич, 28 лет; Терехова Анна Ильинична, 35 лет. Выжившие: Озеров Н.М. (автор), Абенов С.Н., Аношин К.С., Лэнс В. Сигнал бедствия отправлен. Получение не подтверждено. Ресурсы: кислород на 40–67 суток в зависимости от режима потребления. Станция сохраняет орбиту. Температура исследовательского модуля 7 градусов тепла. Экипаж жив».

Он перечитал запись. Слова «Экипаж жив» стояли в конце и выглядели немного нелепо — как утверждение, которое требует доказательства.

Он оставил их.

Аношин-младший на следующее утро встал раньше всех, выпил горячего — чай, последний пакетик, он разорвал его пополам и заварил дважды, экономил, — и пошёл к рабочему месту.

— Я могу работать, — сказал он. — Говорите, что делать.

Озеров посмотрел на него.

— Тогда начни с диагностики системы рециркуляции, — сказал Озеров. — Абенов покажет.

— Я сам знаю.

— Хорошо.

Аношин кивнул и пошёл. Озеров смотрел ему вслед.

Восемнадцать суток, — подумал он. — Восемнадцать суток до гарантированного прибытия спасателей, если сигнал прошёл, если они немедленно вышли. Вероятно, чуть дольше. Он справится.

И добавил — про себя, потому что такие вещи не говорят вслух:

Я не справлюсь.

Три инфаркта за пятнадцать лет. Сердце, которое кардиолог на последнем медосмотре охарактеризовал как удовлетворительное при соблюдении режима. Режим сейчас — семь градусов тепла, экономный воздух, консервы и стресс. Озерову было всего шестьдесят три, но он чувствовал себя на все сто.

Он не сказал это никому.

Пошёл проверять данные зондов.

Виктория в ту первую ночь написала письмо. Не отправила — незачем было, всё равно никуда. Просто написала. Матери, по-русски, потому что мать знала оба языка, но по-русски лучше.

«Мама. Не знаю, прочитает ли кто-нибудь это до тебя. Хочу, чтобы ты знала: я в порядке. Это правда. Страшно, но я в порядке. Есть кое-что, о чём я не рассказала тебе в последний видеозвонок. Я собиралась сказать после возвращения. Но раз уж так получилось...»

Она остановилась.

Посмотрела на Юпитер за иллюминатором. Потом написала дальше.

На четырнадцатый день Аношин-младший сломался.

Не в плохом смысле — он не стал опасен, не впал в апатию, не отказался работать. Просто однажды вечером сел и заплакал. Тихо, без истерики, просто сидел и плакал, прижав руки к лицу. Озеров и Абенов переглянулись. Виктория, не говоря ни слова, подплыла к нему и обняла его — неловко, они были в невесомости и пришлось держаться за поручень.

Они просидели так около получаса.

Потом Коля вытер лицо, сказал «извините» и начал чинить фильтр, который давно нуждался в техническом обслуживании.

Никто ничего не сказал.

На восемнадцатый день пришёл сигнал от «Рубежа-7».

Озеров услышал его первым — он дежурил у пульта. Три часа ночи. Слабый, с помехами, но различимый.

— Рубеж-7 — Гелиосу-12. Вышли на связь. Слышите нас?

Он смотрел на экран секунды три.

Потом нажал кнопку передачи.

— Рубеж, слышу вас. Говорит Озеров. Говорит Озеров. Слышите?

Помехи. Тишина. Потом — голос. Женский. Ровный.

— Слышим, Гелиос. Говорите.

И Озеров — со спокойствием, которое удивило его самого, потому что внутри что-то отпустилось разом, как затёкшая мышца, — начал говорить. Доклад, факты, состояние, ресурсы. Всё по порядку. Как и должно быть.

Потом закончил, и тогда — только тогда — добавил единственное, что не должно было быть в рабочем докладе, но что он не мог не спросить:

— Рубеж... сколько нас можете взять?

Пауза — долгая, на три секунды дольше, чем нужна для радиообмена.

— Всех. Держитесь. Восемнадцать часов.

Связь прервалась.

Озеров сидел у пульта. Смотрел на экран, где мигала контрольная лампочка дальней связи. Думал о слове «всех».

Думал о том, что командиры так не говорят, если это точно.

Думал о том, что командиры так говорят, если не хотят говорить правду в эфир.

Думал о математике. Он был учёным — математику он понимал.

Потом открыл журнал и написал последнюю запись до прибытия спасателей.

«18-й день. 03:21. Установлена связь с Рубеж-7. Экипаж спасательного корабля: три человека. Время до прибытия: 18 часов. Выжившие на станции: Абенов, Аношин, Лэнс, Озеров. Четыре человека. Протокол Либра предусматривает ограничения по ресурсам при эвакуации. Математика проста. Я её знаю».

Озеров потер виски, собираясь с мыслями.

«Я доволен тем, что сделал здесь. Данные переданы. Это было важно».

Он глубоко вздохнул.

«Виктория беременна. Я узнал вчера. Она просила не записывать — я записываю, потому что это важно. Она сильная. Ребёнок будет сильным».

Он закрыл журнал.

Встал, потянулся — спина после трёх недель в невесомости давала о себе знать. Подошёл к иллюминатору.

Юпитер был там же. Полосатый. Огромный. Равнодушный.

Озеров посмотрел на него — в последний раз из этого иллюминатора, как он думал, — и подумал: всё-таки привык. Нехорошо.

Потом пошёл будить Абенова. Скоро прилетят гости, надо было убраться.