Тогто'х. Век железа / век полыни.

ПОКОРНОСТЬ КАК НАИБОЛЕЕ ДОСТУПНАЯ СВОБОДА.

Тайду

Восьмой месяц года Огня-Коровы

/Сентябрь 1337 года/

Когда здесь идет дождь, воздух уплотняется до осязаемости, а запахи усиливаются во много раз. Там, где я выросла, в этом время только спадает зной и начинаются недели вечерней свежести, а здесь холодает уже днем, и осенние цветы, названий которых я еще не запомнила, пахнут так, что ломит в висках.

Узорчатые стены-окна, оклеенные промасленной бумагой, раздвинуты. Учебную комнату наполняют сырость и шум омываемого дождем сада. Дождь сеет по листве и по крышам, собирается в черепичных желобах, крупными каплями мерно стучит по каменным ступеням. Давно погас последний светильник, и я не стала звать слуг, чтобы зажечь их снова. Темнота, молчание и шуршание дождя – моя короткая передышка перед самым трудным испытанием дня.

Последняя из моих обязанностей на сегодня – дать отчет об успехах в учебе старшему брату, который появился у меня всего несколько месяцев назад, но теперь решает почти все в моей жизни. И потом я могу вернуться на женскую половину усадьбы, где в павильоне Благоуханного Дыхания Ветра, в изысканной роскоши и тепле тлеющих жаровен неспешно пьют чай восемнадцать моих теток, бабок и сестер, которые еще полгода назад для меня не существовали.

Старший брат задерживается во Дворце. Мой и его дядя – Великий Канцлер империи, второе лицо государства, так что почти все мужчины семьи занимают имперские должности и посещение Дворца для них - будничная обязанность.

Брат семью годами старше меня и, похоже, внушает семье трепет даже больший, чем дядя. Он не носит одежд винного цвета как другие министры высшего ранга, не носит гранатово-красный, как положено военным, он почти всегда одет в черное, и даже доспехи его - вороненого цвета, с черненым серебром, не говоря уже о его лошадях, оружии и форме личной стражи.

У него статус Военного Советника, но даже в дни, когда империя не ведет ни одной военной кампании, его каждый день вызывают Кабинет Министров, Гуй Фэй[1], Вдовствующая Императрица, дядя-Канцлер и Главный Евнух, через которого Император общается с миром за пределами Запретного Города. Похоже, брат преуспел в ведении скрытых войн не меньше, чем на поле боя.

Помимо этого, старший брат возглавляет Архивы Императорской Академии. История и политика – его страсть, которой он отдает все свободное время, и он искушен в ней настолько, что никакие свойства человеческой натуры больше не могут его удивить.

Именно потому дядя сделал его моим наставником. Я прохожу обучение, чтобы стать Императрицей. Императрицей чужой мне страны Юань.

Мои волосы еще не отросли с тех пор, как пришлось их обрезать, чтобы избавиться от вшей, и я еще сворачиваюсь во сне клубком, потому что отвыкла спать в просторной постели, на простынях из шелка, под крышей и в безопасности. Мир, в котором я выросла и который мне знаком, остался в 2 годах и 8 месяцах конных переходов отсюда. Все, что мне известно об этой стране, я знаю с чужих слов.

Каждый день с утра и до вечера я занимаюсь с учителями: все, чему здешних девушек учат с самого детства, мне предстоит освоить меньше чем за год. Меня учат одеваться, причесываться, разговаривать и даже мыться – как принято здесь, а не как я привыкла с детства. И первая моя война случилась, чтобы отстоять мои брови. Здешние брови рисуют заново каждое утро, согласуясь со временем года, нарядом, погодой или календарным праздником: «дымчатые», «крылья ласточки», «небесная стрела», «мягкая кисть»… Мои, вразлет, словно крылья птицы, вероятно, кажутся им грубыми. Но я бы не смогла свыкнуться с собственным отражением, нарисуй они мне то, что я вижу на лицах здешних красавиц.

Уже полгода ежедневно я вижу только приземистых узкоглазых женщин, среди которых чувствую себя одиноко торчащим деревом. Я на полголовы, не меньше, выше самой высокой из моих родственниц и не могу семенить на пятках, чтобы походить на только что срезанный садовый цветок. Шелковый шлейф моего платья не скользит, а волочится за мной как хвост ящерицы. Порой мне хочется согнуться, чтобы стать незаметной. Собственное лицо в зеркале рассыпается для меня на множество чужих черт, и я больше не понимаю, есть ли в нем хоть что-то приятное.

Здесь говорят, что двигаюсь я неуклюже как цапля, хотя в детстве мои умения в танцах хвалили. Мне непонятна гармония здешней музыки, и в глазах учителей я вижу недоумение и жалость. В старом мире, бывало, я с удовольствием пела, в Юань потребовалось вмешательство старшего брата, чтобы положить конец бесполезным занятиям.

«Она выросла в другом мире, - сказал он дяде, которому жаловались мои наставники. – Мы теряем время. Императрице необязательно владеть искусством наложниц».

Старший брат не одобряет планов дяди, я вижу это по глазам, хотя он никогда не давал понять открыто, что недоволен мной. Старший брат умен и осторожен, и потому говорит мало. На свете, кажется, нет вещей, которых он не изучил досконально. Возможно, он не считает меня совсем уж никчемной, но точно – неподходящей для роли императрицы.

На самом деле, это последнее, чего бы я желала, если б хоть кто-нибудь здесь считался с моими желаниями. Я бы лучше осталась в монастыре, хоть и не следую традиции Учителя Фо[2], побрила бы себе голову, перебирала четки и бубнила молитвы, совершенно счастливая своим одиночеством.

Но мой дядя Канцлер не может договориться с Гуй Фэй – Драгоценной Наложницей Императора и считает, что именно меня не хватает ему во дворце, чтобы его влияние стало полным и безраздельным. За все время, пока я здесь, дядя ни разу толком не говорил со мной, я вижу только одобрительные или недовольные взгляды, когда он обсуждает меня со старшим братом, с тетками, евнухами и учителями. Сначала я даже подумала, что он сам хочет жениться на мне. Дальность нашего родства делает это вполне возможным.

Наш клан – меркиты, но здесь, в Юань, всех нас без разбору считают монголами.

Мужчины моего клана исстари менялись невестами с Борджигинами [3]и Хонгират[4]. И это женщины спасли нашу семью от истребления в резне, которую устроил меркитам Чингиз. Вот почему девушек нашего рода растят как редкие цветы и охраняют как золотые слитки - их обменяют на безопасность, власть и влияние.

Благодаря кровным узам, наш клан не только выжил, но и возвысился, а два года назад полностью устранил от власти кипчаков, которых в Империи тоже зовут монголами. Для покоренного народа новая династия – иноземцы, и все мы, как бы сами ни называли себя, - монголы. Пять поколений в чужой стране, и родовые различия наших племен и правда сошли на нет.

Мой дядя Канцлер – еще монгол старой закалки, скорее, воин, чем политик. Его сила держится на бунчуках монгольских минганов[5], безоговорочно преданных тому, кого уважают, и наемниках-чужеземцах, идущих за тем, кто платит. Его племянник – монгол разве только по виду: мой старший брат тренирован как машина для убийства, может легко выносить многодневные конные переходы, но его длинные волосы почти всегда собраны в «конский» хвост, как теперь носят меркиты в Юань. По духу он уже аристократ «новой кости»: образован, одинаково свободно владеет всеми языками империи, искушен в науках, политике и стратегиях тайной войны.

Дядя поклоняется Тэнгри – Бесконечному Синему Небу, как прежние поколения его степных предков, племянник – рассудочный приверженец «Школы Ученых[6]» и Учителя Кун.

На самом деле, и Великий Хаган не может уже считаться чистым монголом – он не исповедует веры предков. Его двор сейчас больше похож на Запретный Город[7] любой из старых династий, чем на двор его прадеда Хублая, которого зовут теперь Первый Император Сэчэн-хаган.

Что до меня, то хоть я и считаюсь дочерью клана, где смешались три благородные крови, только воля нашего дяди Канцлера может заставить кого-то разглядеть во мне будущую императрицу.

Дед мой, троюродный дядя Великого Канцлера, был сыном меркитского хана и женщины Золотого Рода[8]. Пять поколений тому назад ушел он на запад с внуком Чингиза Хулагу, и они не только побратались, но и в жены взяли сестер. Сестер «царского клана» Хонгират. Женщины Хонгират – императрицы, хатуни и главные жены Борджигинов, матери почти всех императоров. Казалось бы, у меня неплохая родословная и кровные связи?

Вот только бабкой моей была не хонгиратка, а персидская наложница деда. А матерью – рабыня, которую столько раз перепродали из рук в руки, что отец даже не смог сделать ее своей женой.

Мои дед и отец – христиане несторианского толка, бабка – правоверная мусульманка, мать – греческой веры. Учитель, воспитавший меня и моих братьев, – философ-ромей, вовсе не веровавший ни во что перечисленное.

Дядя Баэн считает это несущественным, о чем другим незачем знать. Для всех я – его племянница, плоть и кровь трех благородных семей, недостающее и последнее украшение Внутреннего Дворца, чтобы Император, как в коконе, оказался окружен людьми нашего клана.

Еще полгода назад я кормила вшей и спала под боком своей лошади, теперь брату поручено за год сделать меня совершенной юаньской девицей, пригодной для управления Великим Хаганом и Императором Поднебесной.

Я знаю несколько языков, ни один из которых здесь не услышать на улицах. Я читала труды по медицине Ибн Сины и изучила все доступные лечебники, но здесь нет растений, которые мне знакомы. Я росла во время Безвластья, когда монголы Хулагу[9] резали друг друга и заодно монголов Золотой и Синей Орды, поэтому училась не в гареме у евнухов и рабов, а вместе со своими братьями, и знаю все, что знают мужчины нашего рода. Но здесь, в Юань, я – невежественна, и даже мой монгольский звучит иначе, чем у моей новой родни.

А теперь у меня забрали и Франко.

Франко – побратим моего последнего настоящего брата, его аньда[10], принесший клятву на мече и крови. Своими руками мы похоронили брата на пороге пустыни, за которой, как обещал отец, нас ждет положение и будущее. Франко - последний человек из моего старого мира и настоящей жизни. Мальчишкой он дразнил меня на занятиях наставника-грека, юношей дважды спасал мне жизнь, мы с ним делили последние куски лепешки и, стуча зубами от холода, спали под одной кошмой.

Если бы я отдалась ему в скалах, где мы пережидали бурю, если б он не был так предан памяти моих отца и брата, я бы не годилась сейчас в императрицы. Лучше бы они забрали мое последнее серебро и отдали меня Франко, и мы бы сгинули в этой огромной чужой стране, где до нас никому нет дела…

Два дня назад старший брат отправил Франко в гарнизон крепости на Северном Караванном Пути, где он «сможет отличиться». Вместе с Франко ушли последние трое, говорившие на моем языке.

Если рассуждать непредвзято, старший брат поступил великодушно – отблагодарил за мое спасение возможностью показать себя и продвинуться по службе. А мог бы просто убить. Мой новый старший брат читает в душах людей так же ясно, как если бы все тайное было написано у них на лбу. Ему хватило всего раз застать нас с Франко за разговором, чтобы догадаться о ночи в скалах и устранить его из моей жизни.

С тех пор как дядя решил сделать из меня императрицу, старший брат полностью владеет моей жизнью, даже когда его самого здесь нет. Ему докладывают не только мои учителя и наставники, но и вся прислуга, включая девушек, которые убирают мои комнаты и с которыми я еще ни разу не обменялась и словом.

Когда я только узнала его, мне показалось, его поддержкой можно заручиться, а уважение можно заслужить, он с первых дней относился ко мне со вниманием и заботой, пусть и подобрал в степи как обовшивевшую кошку. Уверена, ему известно, что сестра его - дочь рабыни, хоть он ничем до сих пор не показал этого. Но скоро я поняла, этот человек – одиночка, и даже сила традиции едва ли держит его в рамках клана. Вызвать его привязанность невозможно. У старшего брата всегда такой взгляд, словно бьет по мишеням.

Его внимание ко мне объясняется тем, что императрицей в его глазах я представляю не возможность, а опасность. И в этом я полностью с ним согласна! К несчастью, глава клана, наш дядя-Канцлер, думает по-другому. Брат вынужден подчиняться, его статус пока не позволяет открыто оспаривать решения старших.

Вот потому мне так тяжело выносить старшего брата – вся моя жизнь, вплоть до движений души, у него как на ладони, и я знаю, что он недоволен мной. При этом, по возвращении в усадьбу, ему приходится проводить со мной все свободное время, пытаясь превратить опасность в возможность и беспрестанно экзаменуя меня даже в самых простых разговорах. Теперь я всегда в напряжении, если он рядом, даже когда молча играем в шахматы или вейци[11]. Как-то он близко подошел к моей раме для вышивания, и я тут же дважды проткнула палец, испортив вышивку кровью.

Дождь все не кончается. Только не моросит уже, а висит в воздухе водяной пылью... Может, он останется сегодня в гостевых покоях императорского дворца?.. Уже поздно. Тетушки и сестры наверняка допили чай, дожевали сплетни и разошлись по своим павильонам, семенящими шажками неся пышные, утыканные украшениями прически как огромные срезанные цветы. Может, сегодня мне не придется собирать обрывки мыслей, чтобы ясно и внятно поддерживать разговор со старшим братом?..

С тех пор как я одолела байхуа[12], брат не разрешает говорить с ним на просторечии. Тем более во время занятий нельзя переходить на монгольский, все равно в нем нет и четверти нужных слов, чтобы выразить мудреные понятия ханьской культуры. Порой кажется, из меня вытравили даже то немногое монгольское, что досталось от отца и деда. Ханьские звуки выходят из горла как сухой, острый щебень, я изранена ими изнутри и снаружи: мне приходится говорить, слушать и даже видеть сны на вэньянь[13].

Я замерзла в просторном, распахнутом в сырую ночь зале для занятий. В навощенном гладком полу отражаются наружные фонари и факелы стражи.

Уже два дня, как уехал Франко, и два дня я не сказала ни слова на родном языке. Два дня еще можно пережить, но сегодня мне хочется умереть. Обернуться птицей, вылететь в распахнутый сумрак и раствориться в водяной пыли.

Но если старшему брату вздумалось вернуться в усадьбу, я должна буду рассказать на вэньянь о прошедшем дне и следить за его совершенно очерченными губами, чтобы не пропустить ни звука и не подать вида, с каким отвращением и трудом дается мне этот язык. Старший брат – мой единственный возможный покровитель здесь.

Он сумел бы заставить меня говорить, даже если бы я успела стать птицей.

Примечания:

[1] Гуй Фэй – дословно «Драгоценная Наложница», один из четырех титулов жен Императора 1-го ранга, который монголы унаследовали из китайской традиции. Вторая ступень после Императрицы.

[2] Имя Будды в китайской традиции.

[3] Борджигин – родовое имя Чингисхана и его потомков.

[4] Хонгират – клан, с которым Борджигины чаще всего обменивались брачными партнерами.

[5] Минган – войсковая единица в 1 тысячу человек.

[6] Школа Ученых – китайское название конфуцианства. Учитель Кун, Кун-цзы – Конфуций.

[7] Запретный Город – резиденция Императора во времена китайских династий и монгольской династии Юань.

[8] Золотой Род – Борджигин, род Чингисхана.

[9] Хулагу – внук Чингисхана, основавший на Ближнем Востоке свою империю, Ильханат. Он и его потомки номинально признавали старшинство императоров Юань.

[10] Аньда – побратим, брат по оружию. В армии монголов все воины десятка давали друг другу клятву в братстве и отвечали друг за друга жизнью.

[11] Вейци – го, облавные шашки, древняя настольная игра-стратегия.

[12] Байхуа – разговорный китайский язык. В эпоху Юань – просторечие, язык улиц.

[13] Вэньянь – классический китайский язык, на котором в эпоху Юань велось делопроизводство. Язык знати, поэзии и высокой литературы.