Токийский драйв

Дождь стучал по крыше Nissan Skyline R34 как барабанная дробь, отбивая ритм, знакомый до боли. Сан смотрел на лобовое стекло, где дворники метались в безумной пляске, пытаясь расчистить обзор. За стеклом — ночной Токио, размытый водяными потоками в калейдоскоп неоновых огней и тёмных силуэтов.

— Феникс, ты готов? — голос в наушнике звучал приглушённо, сквозь шум двигателя и дождя.

— Всегда, — ответил Сан, и его собственный голос показался ему чужим.

Он провёл ладонью по рулю, обтянутому алькантарой. Пальцы помнили каждый миллиметр этой поверхности. Помнили, как всего несколько часов назад эти же руки держали микрофон на сцене арены Сайтама, а тысячи голосов выкрикивали его сценическое имя.

"Сан-кун! Сан-кун!".

Аплодисменты, улыбки, мигающие светящиеся палочки — всё это казалось теперь сном из другой жизни.

— Старт через тридцать секунд, — сообщил диспетчер.

— Трасса: от Сибуи до перекрёстка у храма Мэйдзи.

Дождь усиливается, будь осторожен на мосту. Сан кивнул, хотя его никто не видел. Он проверил зеркала — позади выстроились ещё четыре машины. Все они ждали сигнала. Все они хотели победить "Феникса", легенду токийских улиц, который не проигрывал уже полтора года.

*Зачем я здесь?* — мелькнула мысль.

Но он тут же отогнал её. Он знал ответ. Здесь, за рулём, под рёв турбины, он был настоящим. Не улыбчивым айдолом из "Эйтиз ", не продуктом, созданным агентством, не идеалом для фанаток-подростков. Здесь он был просто Сан. Человеком, который любит скорость

. — Десять секунд.

Он глубоко вдохнул. Запах кожи салона, масла и своего собственного пота — этот коктейль был ему дороже любых духов. Его спина уже ныла от дневной репетиции, но сейчас боль отступила, уступив место адреналину.

— Пять... четыре... три...

Сан прижал педаль сцепления, переключился на первую передачу. Двигатель заурчал глубже, как разъярённый зверь в клетке.

— Два... один... Старт!

Неоновый зелёный свет вспыхнул на импровизированном светофоре. Сан отпустил сцепление, и Skyline рванул вперёд, шины на мгновение потеряли сцепление с мокрым асфальтом, прежде чем вцепиться в него. Первые несколько сотен метров он ехал почти на автомате. Тело помнило каждое движение, каждый поворот. Руки сами поворачивали руль, ноги танцевали на педалях. Мозг отключился, уступив место инстинктам. Дождь хлестал теперь с новой силой. Видимость упала до опасного минимума. На скорости под сто двадцать километров в час мир за окном превратился в полосы света и тени

. — На мосту будь осторожен, — снова предупредил диспетчер.

— Полиция патрулирует район.

Сан лишь улыбнулся. Полиция... Они никогда не могли его поймать. Не потому что он был таким уж искусным гонщиком, а потому что знал Токио лучше, чем собственное отражение в зеркале.

Мост появился впереди — длинная, изогнутая полоса, уходящая в дождевую пелену. Сан сбросил скорость до девяноста, оценивая ситуацию. Асфальт блестел, как чёрное стекло. В таких условиях любая ошибка стоила бы жизни. Именно в этот момент он увидел её. Сначала — просто движение в боковом зеркале. Затем — фары, приближающиеся с пугающей скоростью. Белый Subaru Impreza, один из его соперников, решил обогнать на самом опасном участке.

— Сумасшедший, — прошептал Сан.

Он прижался к правому краю, давая место для обгона. Но Subaru не просто обгонял — он таранил его сбоку, пытаясь вытеснить с трассы. Удар был несильным, но на мокром асфальте этого хватило. Skyline дёрнулся влево, задняя часть начала скользить. Сан инстинктивно повернул руль в сторону заноса, пытаясь выровнять машину. На секунду показалось, что получится. Шины зацепились за асфальт, машина начала возвращаться на траекторию. Но Subaru ударил снова. На этот раз сильнее. Skyline развернуло на сто восемьдесят градусов. Сан видел, как мир за окном завертелся в безумном карусели — неоновые огни, тёмная вода реки внизу, белые фары Subaru. Затем был удар. Не столько звук, сколько ощущение — глухой, сокрушительный удар, от которого всё тело сжалось в комок боли. Лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Рёбра ударились о руль. Голова откинулась назад, ударившись о подголовник. И тишина.

Сначала — абсолютная, оглушающая тишина. Затем — шипение пара из повреждённого радиатора. Тихое постукивание дождя по металлу. И где-то вдали — сирена. Сан попытался пошевелиться. Не получилось. Что-то было не так со спиной. Острая, жгучая боль пронзила его от копчика до затылка. Он посмотрел вверх. Через треснувшее стекло видел ночное небо, затянутое дождевыми тучами. Капли дождя падали на его лицо, смешиваясь с чем-то тёплым и солёным. Кровью, понял он. Где-то рядом хлопнула дверь. Чьи-то шаги по мокрому асфальту.

— Жив? — спросил мужской голос.

Тот самый, что был у диспетчера.

Сан попытался ответить, но из горла вырвался только хрип.

— Держись, скорая уже едет.

Шаги удалились. Затем — ещё один хлопок двери, рёв двигателя, и звук уходящей машины. Subaru скрылся, оставив его одного в разбитой машине посреди моста. Сан закрыл глаза. Боль в спине нарастала, превращаясь в пульсирующую волну, которая захлёстывала сознание. Он думал о странных вещах. О том, что завтра у них концерт в Осаке. О том, что костюм для выступления ещё не отгладили. О том, как будет злиться менеджер, если он опоздает на утреннюю репетицию. Затем он услышал другие сирены — уже близко. Голоса. Руки, которые пытались открыть дверь.

— Не двигайте его! — кричал кто-то.

— Спина может быть повреждена!

Сан снова открыл глаза. Над ним склонилось лицо в оранжевой каске. Парамедик.

— Как вас зовут? — спросил он.

Сан хотел сказать своё настоящее имя, но вместо этого прошептал:

— Феникс...

— Что?

— Феникс, — повторил он чуть громче.

Парамедик кивнул, не понимая.

— Держитесь, Феникс. Мы вас вытащим.

Они работали осторожно, но каждое движение отзывалось новой волной боли. Когда его наконец извлекли из машины и положили на носилки, Сан увидел своё отражение в луже. Бледное лицо, перепачканное кровью и грязью. Волосы, которые всего несколько часов назад укладывал стилист для сцены, теперь были мокрыми и спутанными. Его погрузили в машину скорой. Двери захлопнулись, отрезав вид на ночной Токио, на его разбитую машину, на дождь, который продолжал лить как ни в чём не бывало.

— Куда везёте? — спросил Сан, и его голос прозвучал удивительно спокойно.

— В Токийский университетский госпиталь, — ответил парамедик.

— У вас, похоже, травма позвоночника.

Сан кивнул. Он смотрел в потолок машины, где мигала маленькая лампочка, и думал о том, что, возможно, это его последняя гонка. Последняя ночь в роли Феникса. За окном проносились огни города. Того самого города, который он знал как свои пять пальцев. Того самого города, где он был королём и ночи, и дня. Теперь всё это казалось чужим, далёким, как будто смотрел на него через толстое стекло. Боль в спине не утихала. Она была теперь его единственной реальностью. Всё остальное — сцена, фанаты, музыка, скорость — растворилось в этой боли, как сахар в горячем чае. Машина скорой свернула на подъездную дорогу к госпиталю. Сан закрыл глаза. Когда он снова их откроет, мир будет другим. Он ещё не знал, насколько. Но что-то внутри уже понимало. Что-то уже прощалась. С Фениксом. С айдолом Саном. Со всем, чем он был до этой ночи. Двери скорой открылись. Холодный ночной воздух ворвался внутрь. Голоса, шаги, скрип колёс носилок по асфальту.

— В приёмное отделение, — скомандовал кто-то.

Сан открыл глаза. Над ним было небо — всё ещё дождливое, всё ещё тёмное. Но где-то там, за тучами, уже начинался новый день. День, в котором ему предстояло стать кем-то другим. Кем — он пока не знал. Носилки покатили по коридору. Флуоресцентные лампы мелькали над головой, как кадры плохого фильма. Сан снова закрыл глаза. На этот раз — чтобы не видеть, как его старая жизнь остаётся там, за дверями, в ночном Токио, под бесконечным дождём.

Первое, что Сан осознал, придя в себя, — это запах. Резкий, химический запах антисептика, смешанный с чем-то сладковатым и неприятным. Затем — звуки. Тихий гул аппаратуры, чьи-то шаги в коридоре, далёкие голоса. Он открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. Всё вокруг было белым и стерильным, как будто его поместили в огромную лабораторную пробирку.

— О, вы проснулись, — сказал женский голос справа.

Сан медленно повернул голову. К его койке подходила медсестра — молодая женщина в белом халате, с улыбкой, которая казалась слишком яркой для этого места.

— Где я? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, чужим.

— В Токийском университетском госпитале, — ответила медсестра, проверяя капельницу.

— Вы попали в аварию. Два дня были без сознания.

Два дня. Сан попытался вспомнить. Дождь. Мост. Белый Subaru. Удар. Боль.

— Моя спина... — начал он.

Медсестра на мгновение замерла, затем снова улыбнулась, но теперь её улыбка казалась напряжённой.

— Врач придёт к вам позже, всё объяснит. Сейчас просто отдыхайте.

Она вышла из палаты, оставив его одного с белыми стенами и тикающими аппаратами. Сан попытался пошевелить пальцами ног. Получилось. Затем — пальцами рук. Тоже получилось. Он вздохнул с облегением. Значит, не парализован. Но когда он попытался приподнять голову, острая боль пронзила спину, заставив его снова упасть на подушку. Он застонал.

— Не двигайтесь, — сказал новый голос из дверного проёма.

В палату вошёл мужчина лет пятидесяти в белом халате, с серьёзным, усталым лицом. Он держал в руках планшет.

— Я доктор Танака, ваш лечащий врач, — представился он, подходя к койке.

— Как себя чувствуете?

— Болит спина, — просто сказал Сан.

Доктор Танака кивнул, как будто ожидал этого ответа.

— У вас компрессионный перелом трёх поясничных позвонков, — начал он, глядя на планшет. — Плюс множественные ушибы, сотрясение мозга, три сломанных ребра. Вам повезло, что живы.

— А спина... — Сан сглотнул. — Я смогу... ходить?

Доктор помолчал, изучая его лицо.

— Ходить — да, — сказал он наконец.

— Через несколько месяцев, после реабилитации. Но... — он сделал паузу.

— О профессиональном спорте, о серьёзных физических нагрузках придётся забыть. Позвоночник слишком повреждён.

Сан закрыл глаза. Слова врача отдавались в нём глухим эхом. *Забыть. Повреждён. Нельзя.

* — А как насчёт... танцев? — спросил он тихо.

Доктор Танака поднял бровь.

— Танцев?

— Я... — Сан запнулся.

Он хотел сказать "айдол", но остановился.

— Я занимаюсь хореографией.

Врач покачал головой.

— Прыжки, резкие движения, нагрузки на позвоночник — всё это теперь под запретом. По крайней мере, на профессиональном уровне.

Он ещё что-то говорил — о лечении, о реабилитации, о том, что нужно будет носить корсет. Но Сан уже не слушал. Он смотрел в белый потолок и думал о том, что только что потерял не одну, а две жизни.

На третий день пришёл первый посетитель. Сан лежал, глядя в окно, где за стеклом был виден кусочек серого неба, когда дверь палаты тихо открылась.

— Сан-кун? — произнёс неуверенный голос.

Он повернул голову. В дверях стоял молодой человек его возраста

— Кайто, менеджер "Эйтиз".

В руках он держал букет цветов, который выглядел неуместно ярким на фоне больничной обстановки.

— Кайто-сан, — кивнул Сан.

Кайто вошёл, осторожно закрыв дверь. Он поставил цветы на тумбочку, затем сел на стул у койки, не зная, куда деть руки.

— Как... как ты? — спросил он наконец.

— Живой, — коротко ответил Сан.

Наступила неловкая пауза. Кайто смотрел на свои руки, Сан — в окно.

— Агентство... — начал Кайто, затем замолчал, словно подбирая слова.

— Агентство очень переживает за тебя.

Сан ничего не ответил. Он знал, что будет дальше.

— Но... — Кайто вздохнул.

— Контракт. Ты понимаешь, мы не можем ждать. Уже отменили три концерта. Фанаты волнуются, спонсоры нервничают...

— Сколько? — прервал его Сан.

Кайто помолчал.

— Полгода, минимум, сказали врачи. А потом ещё реабилитация... — он развёл руками.

— Сан-кун, группа не может простаивать полгода. У нас контракты, обязательства...

— Меня заменят, — констатировал Сан.

Это не был вопрос. Кайто кивнул, не глядя ему в глаза.

— Уже нашли. Парня из тренировочной группы. Он... он похож на тебя. Будет выступать под твоим именем, пока ты не вернёшься.

Сан усмехнулся. Горько, беззвучно.

— А если я не вернусь?

Кайто поднял на него глаза. В них было что-то похожее на жалость.

— Тогда... тогда он останется в группе навсегда. А ты... — он запнулся.

— Ты получишь компенсацию. И... и мы поможем с лечением, конечно.

"Конечно". Это слово прозвучало как приговор.

— Спасибо, — сказал Сан, хотя не был уверен, за что благодарит.

Кайто посидел ещё несколько минут, говорил что-то об оптимизме, о том, что всё наладится. Потом встал, пообещал навестить снова, и ушёл. Сан остался один с букетом ярких цветов, которые пахли слишком сильно для этой стерильной комнаты. Вечером того же дня пришёл второй посетитель. Неожиданный. Дверь открылась без стука, и в палату вошёл мужчина лет сорока в кожаной куртке. У него было жёсткое, обветренное лицо и седые виски.

— Феникс, — сказал он просто, садясь на тот же стул, где утром сидел Кайто.

Сан узнал его. Ёсиро, организатор подпольных гонок. Тот самый, чей голос он слышал в наушниках в ту ночь.

— Ёсиро-сан, — кивнул он.

— Жив, — констатировал Ёсиро, изучая его.

— Повезло.

— Если это можно назвать везением. Ёсиро хмыкнул.

— Subaru того парня нашли в Йокогаме, — сказал он. — Разбитый вдребезги. Сам он сбежал. Полиция ищет.

Сан молчал.

— Знаешь, зачем он это сделал? — спросил Ёсиро.

Сан покачал головой.

— Ставки, — коротко сказал Ёсиро. — На тебя поставили много денег. Кто-то решил заработать.

Он достал из кармана пачку сигарет, затем вспомнил, где находится, и сунул обратно.

— Твоя машина, — продолжил он. — Её отвезли на свалку. От неё ничего не осталось.

Сан закрыл глаза. Skyline R34. Он собирал его три года, деталь за деталькой. Теперь — свалка.

— Я принёс тебе кое-что, — сказал Ёсиро.

Он достал из внутреннего кармана куртки небольшой предмет и положил на тумбочку. Это был ключ от машины — тот самый, с брелоком в виде феникса, который Сан сделал на заказ.

— На память, — сказал Ёсиро.

Он посидел ещё минуту, молча. Потом встал.

— Улицы будут скучать по тебе, Феникс, — сказал он на прощание. — Береги спину.

И ушёл, оставив Сан наедине с ключом, который теперь был никому не нужен.

На пятый день медсестра принесла ему зеркало.

— Хотите посмотреть на себя? — спросила она с той же яркой улыбкой.

Сан кивнул. Она поднесла ему небольшое ручное зеркало. Первое, что он увидел, — это синяки. Фиолетовые, жёлтые, зелёные — они покрывали половину лица, как абстрактная картина. Затем — шов на лбу, аккуратный, но заметный. И глаза... Глаза, которые смотрели на него, были чужими. Усталыми, пустыми. Это было не его лицо. Не лицо айдола Сана, которое улыбалось с афиш и экранов. Не лицо Феникса, которое видели в свете фар на ночных улицах. Это было лицо больного человека. Незнакомца. Он опустил зеркало.

— Всё заживёт, — успокоила медсестра, забирая зеркало. — Шрамы почти не будет видно.

Сан кивнул, хотя понимал, что она говорит не о тех шрамах. В тот же день началась физиотерапия. Молодой специалист с слишком бодрым голосом объяснял ему упражнения, которые нужно будет делать.

— Сначала просто лежите и напрягайте мышцы, — говорил он. — Потом будем садиться. Через месяц, может, встанете.

Сан слушал, кивал, но мысли его были далеко. Он думал о том, что происходит сейчас, в это самое время. О репетиции "Эйтиз ", на которой его место занимает кто-то другой. О ночных улицах Токио, где гоняют другие машины, с другими гонщиками. Мир продолжал вращаться. Без него. Вечером, когда в палате стало темно, и только свет из коридора падал полосой на пол, Сан взял ключ, который оставил Ёсиро. Он повертел его в пальцах, чувствуя холод металла. Феникс.

Птица, которая возрождается из пепла. Ирония была слишком очевидной, чтобы её не заметить. Он положил ключ на тумбочку, рядом с букетом от Кайто. Два мира. Две жизни. Обе — законченные. За окном снова пошёл дождь. Тот же самый, бесконечный токийский дождь, который шёл в ночь аварии. Как будто ничего не изменилось. Как будто эти пять дней в больнице были всего лишь паузой между двумя каплями. Сан закрыл глаза. Боль в спине была теперь постоянным спутником, тихим, нудным гулом на заднем плане сознания. Он привык к ней. Как привыкают к шуму кондиционера или тиканью часов. Он думал о том, что будет дальше.

О том, куда идти, когда выйдет отсюда. Кем быть, когда ты больше не айдол и не гонщик. Когда всё, что определяло тебя, осталось в прошлом. Ответа не было. Была только боль. И дождь за окном. И белые стены, которые, казалось, с каждым днём становятся всё ближе. Он повернулся на бок, осторожно, чтобы не потревожить спину, и уставился в темноту. Где-то в городе горели огни. Где-то люди жили своей жизнью. А он лежал здесь, в этой белой комнате, и пытался вспомнить, каково это — чувствовать себя живым. Пока не получалось.