Толстая лошадка и Домовой.

Где‑то в одной из деревень на окраине небольшого города жила да сладко поживала одна очень упитанная лошадка со скверным нравом. Отчего ж не жить, коль из забот овса полон рот: только жуй и следи, дабы не переесть — это дело тоже ответственное для лошадки. Иначе живот у неё страшно заболит, что аж преставиться можно прямо к смертушки на порог. Вот как! Чуть проморгает, призадумается и пиши пропало. Вот такое опасное занятие у неё — вкусно и много кушать.

Хозяева лошадку очень любили, оттого откровенно разбаловали, чего делать ни в коем случае нельзя. Скотинка, окромя любви и ласки, требует к себе воспитания, как дитя человеческое. Одно без другого к хорошему не приводит. Поэтому лошадка любила безобразничать. А безобразия до добра не доводят.

Шёл как‑то раз, задорно насвистывая песенку, по полевой тропинке средь жёлтых одуванчиков мальчик по своим летним делам: быть может, держал он путь на речку искупаться или навстречу к друзьям. А наверняка и то, и другое — ведь лето на дворе! Дни долгие, потому поспеть можно сразу всё. Солнышко приятно пригревало ему светлые волосы на голове, птички весело щебетали, повсюду летали бабочки, разные жучки и букашки. Вокруг кипела жизнь! В руке он держал большое зелёное яблоко.

Лошадка, до сего момента щипавшая травку, завидела мальчика и яблоко у него в руке. Вкусное, наверное — ого‑го‑го! Или, точнее, иго‑го‑го… Какая лошадка не любит яблок?! Подошла она к забору, фыркает, кряхтит — внимание всячески привлекает.

— Ого, ты смотри какая! Хочешь, чтобы тебя почесали? Да?! — Разумеется, мальчик заметил животинку. Не смог пройти мимо — уж такой в деревне люд живёт: суровый от законов жизни, но полный добродушия ко всему вокруг.

— Фыр‑быр‑фыр! — отвечала лошадка, помахивая мордой.

Мальчик подбежал, стал почёсывать её по носу, гладить. Лошадь поначалу мордочку в коварстве склонила, ткнулась мальцу в грудь и внезапно возьми да как шлёпнула губищами, куснув того больно прямо за бок. Паренёк вскрикнул от неожиданности и боли, и выронил яблоко. Злодейка же, довольная проделанной подлой работой, громко заржала, подхватила яблоко и пустилась наутёк. А мальчик в слезах убежал домой.

За сим поступком, в тенёчке под кустиком смородины, сидел и наблюдал недовольный домовой. Не нравилось ему такое поведение лошади: за поступком всегда следуют последствия. Так и случилось. Пришла беда. Батька того мальчика прибежал к выпасу вершить месть для лошади с вилами в руках. Охватила того неведомая злоба за содеянное зверем злодеяние, ведь укус у лошади может быть будь здоров сильный! Потом без лекаря не обойтись. Ко всему прочему домовой видел, как в душе у батьки мальчика кипело нечто нехорошее — так бывает, если силы нечистые прихватили и на дурные поступки толкают.

Домовой нахмурил густые‑густые брови, едва не скрывающие полностью его глаза, и принялся нашёптывать:

Стой, бедовый, обожди,
Пламя гнева притуши!
Не позволь собою править,
Глупость надобно оставить.

Скорей домою воротись,
Водою из колодца окатись.
Чаю с пряником попей —
Всё в жизни станет веселей.

Догнать в поле лошадь — дело сложное. Даже если она очень толстая и бегает не так быстро, как могла бы. Всё одно — не угонишься. А ещё можно схлопотать копытом. Лошадка сделала круглые глаза, когда мужичок с вилами перемахнул через забор, фыркнула с презрением и поскакала, не удостоив более вниманием нарушителя границ. Мужичок ей только вдогонку кулаком помахал. Попустило его немного — пелена гнева сошла, позволяя разуму ухватить бразды правления. И он, поплевавшись и побранившись, пошёл домой.

Домовые — простой маленький народец, который безмерно уважает порядок, тишь да гладь в доме. Всегда скрытно подмогут по хозяйству, подсобят, ежели домашние с чем не справляются. Могут поколдовать на благо. Но одно дело, когда человек занят в труде, и у него, скажем, ничего не получается или сил не хватает, и совсем другое, когда бездельничает. Здесь домовой страшно безжалостен: помочь — всегда пожалуйста, работать за кого‑то — ни в жизнь не будет.

Осерчал запечной старичок. Стал он хозяев в доме донимать. Наказывать, значит, за недосмотр за лошадью: то соломку острую в ботинок подложит, то волосы девичьи спутает так, что не разберёшь. Спрячет что‑то, подножку подставит, посуду какую разобьёт, носок украдёт. Но тщетно: никак люди в доме не разумеют мудрых намёков. Только знай себе пеняли на что уму‑разуму взбредёт и между собой скандалили, что ещё больше сердило домового.

Однажды ночью он совсем потерял терпение.

— Ых… Что такое… Ох… Это что такое?! — Мужичок попытался спросонья ворочаться в постели, но без толку. Пошевелиться никак не может: ни ногой, ни рукой, ни пальцем. Открыл он с трудом глаза, с усилием едва веки разомкнув, а вокруг царит непроглядная темнота. Ну так что же здесь такого, коль средь ночи пробудился?! Но отчего же так тяжко…

— Не брыкайся, окаянный, — сердито пробурчал запечной старичок, подкрепив слова звонким шлёпком лаптя прямо в лоб мужику. — Меня не сдвинешь! Сейчас ещё тебя за пятку укушу, коль противиться будешь!

— Ты кто такой?! А ну слезь с меня немедля! Кому говорю! По‑мо… хе‑е‑е… — На последнем слове дыхание у мужика словно в груди застряло: не вздохнуть, не выдохнуть.

Домовой залез ему на грудь и восседал там, аки заправский хан на холме, что с укором взирает на провинившегося воина. Сейчас будет казнить или миловать.

— Сказал же, не двигайся, — домовой подобрался поближе к уху мужика. Чем больше он наваливался на грудь, словно тяжёлая каменная глыба, тем сложнее становилось дышать. Росточком всего ничего — не больше амбарного кота. Но придавил так, как будто корова на всё тело улеглась. Словно все косточки вот-вот не выдержат и переломаются.

Перепугался мужик страшно: ни пощады вымолить, ни помощи позвать, ни бровью пошевелить.

— Когда лошадью займёшься, супостат ты проклятущий?! — продолжил наседать домовой.

— Что значит «займёшься»?! — едва слышно хрипел мужик дрожащим от страха голосом. — Она сыта, здорова! Стойло в тепле. Что ещё надобно?!

— Сыта?! Да у неё морда скоро в поилке застрянет, когда пить будет! А в стойло придётся закатывать. Чего она у тебя кусается, аки собака дикая?! Дел наделала: мальчонку за бок так прихватила, что к лекарю пришлось вести. Еле беду от вашего дома увёл, когда отец заколоть её пришёл. Чего смотришь? Чего ждёшь?!

— Да я…

— Да я, да я… — домовой передразнил мужика, который от страха побелел, что простыня, на которой он лежит. Того гляди с концами душу отдаст.

— Ты вот чего, хозяин… — старичок наконец‑то решил смилостивиться, оттого немного прекратил наседать. — Поутру с поклоном и гостинцами прощения ступай просить у тех, кто пострадал, а затем займись скотиной. Чтоб больше мне тут такого не было! Понял?!

Мужичок согласно кивнул и в это же мгновенье уснул беспробудным сном. Пробудился рано утром.

— Сон ли это был или наваждение… Ничего не понимаю… — рассуждал он в постели, терзаемый страхом и сомнениями. — Кошмар — не иначе. Другого наяву быть не может…

Твёрдо решил он для себя: «А шишка на голове не от лаптя домового, а всего лишь комар укусил или ударился об деревянное изголовье постели. Всё верно! Так и есть! Ох, чего ж только не приснится дурной голове!»

Однако ж, как только мужик умылся, поспешил он в деревню выспрашивать про юнца, которого вчера лошадь укусила. Бараночек собрал, пряников завалявшихся и прочего вкусного, чем был богат. И в путь! Отыскал бедолагу, прощения просил, в ножки отцу поклонился. А после занялся толстой лошадкой. Она, разумеется, стараний к воспитанию и укрощению живота не оценила. Да и непросто это себя менять, когда юность позади. Это ребёнок, как тесто: что замесишь, то и вырастет. Но куда деваться от хозяина. Пришлось слушаться, дабы вновь какую беду не накликать. Ибо домовой бдит и спуску никому не даст. Ибо воспитание в жизни порой ценнее золота бывает. Тяжко жить, когда ни гроша в кармане. А коль воспитания не получил – тяжко будет жить всем вокруг тебя. Помни отцовское наставление и материнское благословение.