Тому, кто будет здесь после меня

Тому, кто будет здесь после меня.

Если ты читаешь эти строки, значит, ты и сам столкнулся с Неведомым. Ибо только встреча с Тайной способна столь пагубно отразиться на человеческом рассудке. Быть может, впрочем, твой разум находится в лучшем состоянии, чем мой, и ты сможешь сложить воедино собственные переживания и мои скромные записи. Я благодарен тебе уже за то, что ты читаешь это, дорогой друг. О да, именно друг. Как иначе назвать человека, который делит с тобой одну на двоих комнату, одни на двоих вопросы и одно на двоих безумие?

Замечал ли ты когда-нибудь здание нашей больницы с улицы? Натыкался ли ты на эти мрачные каменные стены взглядом во время вечерних прогулок? Испытывал ли ты трепет перед бесчисленными башнями и шпилями этого замкоподобного строения? Я — нет. Я мог бы поклясться, что в нашем маленьком городе, где каждая из семи улиц знакома до последнего камешка, нет Сумасшедшего дома. И одно это свидетельствует о болезни ума больше, чем любой из моих кошмаров. Иногда даже само существование нашего городка вызывает у меня сомнения. По крайней мере, в том виде, в котором все мы его знаем. Паранойя? Не исключено. С каждым днем во мне что-то рассыпается, как песочный замок при сильном порыве ветра. Потому и пишу. Пока еще помню, пока еще мыслю, пока еще могу держать перо.

Мне хочется спросить тебя о многом, мой невольный товарищ, и как же жаль, что я не узнаю ответов! Но, возможно, они будут доступны тебе. Каждый раз, задавая вопрос, я буду отвечать на него со своей стороны, тогда у тебя будет больше пищи для размышлений. Если же твое безумие отличается от моего, и тебя посещают совсем другие видения и совсем иные вопросы, сохрани эти листы для того, кто придет после. Быть может, ему они сослужат добрую службу.

Я родился здесь, в Нью Хармони, впрочем, как и все, кого я знаю. Ребенком я был весьма активным, но друзей так и не завел. Одноклассники и соседские ребята были слишком запуганными и задавленными железной дисциплиной, царящей в большинстве семей. Мои родители являлись исключением и всячески поддерживали и развивали в нас с братом самостоятельность и тягу к знаниям. Неусидчивость и любопытство — вот движущие силы, управлявшие нашими судьбами с ранней юности. О, сколько проблем и беспокойства доставляли мы своей доброй матушке бесконечными вопросами и бесшабашными экспериментами! Сколько гневных отповедей мы получали в библиотеке за невозвращенные вовремя книги!

Мы часто пренебрегали запретами и ограничениями, предпочитая монотонным школьным лекциям задумчивый шелест камыша на озере Даркнесс или таинственную тишину железнодорожной станции. Если по недавно проложенной дороге и проезжали поезда, то мы ни разу их не заставали. Никаких поездов, никаких людей, никакого шума. Тихий у нас городок.

Кстати об этом. Довелось ли тебе, милый друг, хоть раз встречать приезжего? Или, быть может, кто-то из твоих знакомых напротив, покинул родные места?

Прошу простить меня за отрывистые записи и чернильные кляксы. Иногда на меня внезапно находит сон, последнее время все чаще. А во сне ко мне приходят Они… И я просыпаюсь в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, пытаюсь вспомнить детали кошмара, но тщетно… Только тают обрывки воспоминаний, еще недавно бывшие моей жизнью наяву. Постараюсь собраться и излагать все по порядку, хотя сосредоточиться действительно непросто. Еще эти шорохи… О них я тоже потом расскажу. Наверное, и ты их слышишь. Хотя… как знать.

По мере того, как мы росли, мой брат всё чаще заговаривал о ночи. Она манила его своими тайнами. Я уже тогда понимал, что запертые на ключ ставни и строгий комендантский час не смогут его удерживать долго. Я боялся, что он решится на ночную вылазку, и в то же время завидовал его смелости. Я надеялся, по крайней мере, что он предупредит меня, что у меня еще будет шанс отговорить его от опрометчивого и, несомненно, смертельно опасного шага. Но однажды утром я проснулся от отчаянного крика матушки, стоящей в дверях детской и глазами, полными слез, глядящей на распахнутые ставни. Постель брата была аккуратно заправлена, занавески на окне колыхались от предгрозового ветра, а на прикроватной тумбе подрагивал обрывок книжной страницы. Я встал и на подгибающихся от страха ногах подошел к нему поближе. Даже взять в руки я его не мог, скованный суеверным ужасом и беспокойством за судьбу самого близкого друга. Поперек ровных книжных строк красовалась жирная угольная надпись, сделанная корявым и торопливым почерком: «Скоро вернусь».

Это был первый и единственный раз, когда брат солгал мне. Ушедшие в ночь еще ни разу не возвращались. Не вернулся и он. Мама выскочила из дома, без конца выкрикивая имя сына. Она стучала в двери соседей, хватала их за руки и слезно умоляла помочь в поисках. Люди, которые еще вчера вежливо улыбались и звали на совместный пикник, неловко отводили глаза, вежливо, но непреклонно, отказывали и закрывали двери. Один за другим, мама обежала так все окрестные дома и села в отчаянии посреди дороги. Силы покинули ее. Предательство и безразличие, проявленные теперь уже бывшими друзьями, больно ранили ее и без того разбитое сердце. Тогда я понял, что мое детство кончилось. Матушка, прежде такая сильная, такая уверенная и жизнерадостная, сломлена. И все, что я мог сделать, это как можно скорее взять себя в руки и стать для нее опорой. Эти мысли пронеслись в моей голове ураганом, сметая на своем пути страхи и тревоги, уничтожая наивную расслабляющую уверенность, что взрослые со всем разберутся.

Я вскочил на велосипед и на всей доступной моим трясущимся ногам скорости поехал в аптеку, где отец служил церковным надзирателем. Новость об исчезновении брата, как мне показалось тогда и кажется до сих пор, больше разозлила его, чем шокировала. Думаю, он давно подозревал, что комендантский час и связанные с ним тайны вызывают здоровое любопытство двух непоседливых мальчишек. Подозревал, но все равно не стал пугать или наказывать, чтобы мы поумерили свой исследовательский пыл. Не знаю, благодарен ли я ему за понимание или скорее виню в случившемся. В конце концов, воспитывал он нас с братом одинаково, но я в ту ночь остался дома. А значит, если и есть в том вина отца, то степень ее столь незначительна, что на мое к нему отношение это не повлияло.

Как только я договорил, отец сжал в руке крест, висевший у него на шее и исчез. Всегда в этом смысле завидовал церковникам. Нам-то, простым смертным, пешком ходить приходится. Хотя цена за Божьи Пути, на мой взгляд, слишком высока. Я бы не решился.

К моему возвращению матушка уже перестала заливаться слезами. Предполагаю, что запасы из попросту иссякли. Она сидела на крыльце с чашкой травяного чая, от которого за милю, кажется, тянуло мятой и зверобоем. Глаза ее, красные и опухшие, смотрели невидящим взглядом в одну точку куда-то поверх моего плеча. Я прошел в дом, так и оставшись незамеченным. Отец сидел на Месте для Молитвы с закрытыми глазами. Я вздохнул и сел на пол прямо перед ним. Знал, что запрещено, но было так страшно. Будто не только брат пропал, но и вся семья постепенно растворяется прямо у меня на глазах.

Спустя час мы приступили к поискам, понимая всю безнадежность нашей затеи. Пропавших следует отпускать бестрепетно и, как написано в Книге Света, «не тревожить души ушедших в ночь скорбными причитаниями, ибо Божье время — день, а судьбы попавших во Тьму неподвластны более Богу, ни времени, ни смерти»

***

С того темного для нас дня все изменилось. Матушка больше не проявляла ни прежнего жизнелюбия, ни любознательности, ни заботы. Теперь эта забота нужна была ей. И, Бог мне свидетель, я старался как мог. Книги, игры на свежем воздухе, походы на рыбалку — всё это было забыто и заброшено в угоду скорбным обстоятельствам. Вся наша жизнь стала олицетворением той боли и отчаяния, что испытала наша семья.

Соседи нас сторонились, как всегда поступают в Нью Хармони с Потерявшими Свет. Церковники отца не изгнали, и за то им моя вечная благодарность. Что бы тогда с нами было? Более того, приближалось время моего Становления и в наш скромный дом потянулись вереницей Богословы.

Приходили ли они к тебе, дорогой друг? Слушал ли ты с восхищением и неверием их предложение, трепетал ли перед их угрозами? Послушал ли ты их? Впрочем, последний мой вопрос ты волен оставить без ответа. Если ты оказался здесь, я могу догадаться и сам.

Первый визит вежливости состоялся за месяц до моего четырнадцатого Дня Рождения и разбавил серость наших будней черной кляксой Предсказания. Отец с самого утра умчался в Храм. Пешком, разумеется. Босые пятки его еще долго стояли у меня перед мысленным взором. Уж больно непривычное это зрелище — пеший Церковник, пусть даже и видел я его каждый год в начале осени. Все-таки забавно это. Мы завидуем служителям Света за их тайны, их возможности и умения, за их единство, а пред Богом и Храмом всё одно — просто люди. Как ты или я. Впрочем нет, мы-то с тобой уже даже не люди.

Гостя мы встретили на закате, чинно выстроившись у калитки в ряд. Матушка, закутанная в Благость по самые глаза, отец, перебирающий молитвенные четки, скрывая волнение и я. Признаюсь, я тоже испытывал сходные чувства, но по причинам куда менее праведным. Однажды мне довелось случайно подслушать разговор двух вдовушек, которые обсуждали Церковников и их способности заглядывать прямиков в души людей. Тогда я только ухмыльнулся такому забавному и абсурдному предположению, но теперь, перед лицом надвигающегося Становления, воспоминание это выплыло из глубин сознания и полностью захватило меня. Что откроется Богослову в моих глазах? Страх? Боль от потери родного брата? Любопытство, граничащее с презрением к правилам?

До сих пор остается загадкой, читают ли Грядущее служители Света по душам или видят дороги Бога напрямую. Так или иначе, мой Путь обещал быть тернистым и полным страданий. Так нам гость и сообщил с порога, едва оказавшись со мной лицом к лицу. Речь его была длинной, как это у них принято, витиеватой и насыщенной метафорами, но всё сводилось к простому выбору — или церковь, или ужасный конец. Я попросил время на размышления. Услышав мой ответ, матушка вздрогнула, а отец отвернулся и покачал головой в недоверии. Богослов лишь кивнул и исчез.

Но он не был последним, о нет. Следом пришло еще трое. Каждое воскресенье мы выстраивались в ряд, слушали обещания и угрозы, которые становились всё страшнее, и прощались. Я был непреклонен. И чем упорнее я отказывался пойти по стопам отца, тем больше он от меня отдалялся. Матушка же и вовсе перестала меня замечать.

Доводилось ли тебе, друг мой, задумываться о жизненных перипетиях призраков? Что они делают, когда никто не замечает их и не говорит с ними? Каково им приходится? Я, кажется, знаю ответ.

***

Прошли месяцы, пока я смирился наконец с новым статусом в семье. Было страшно и тяжело осознавать, что родители, потерявшие одного сына, так легко отказались от второго. Нет, меня не изгоняли из дома и не морили голодом, для меня по-прежнему готовили еду и даже стирали вещи, если я вовремя клал их в ящик. Но они меня не видели. Совсем. Со мной не разговаривали и не ловили меня взглядом. Нужно ли говорить, насколько потерянным может чувствовать себя юноша в нежном возрасте четырнадцати лет, когда приравневается собственной матерью к тому же торшеру, стоящему за креслом в гостиной?

Решение, принятое мной в то время, было настолько же безумным, насколько логичным. Однажды почти на восходе второй луны я собрал небольшую сумку с самыми необходимыми вещами и провизией на несколько дней, открыл ставни и по веревке спустился на улицу. Света первого ночного светила едва хватало, чтобы различать дорогу. Окна соседних домов, разумеется, уже были наглухо закрыты и из них не пробивалось ни лучика света. Страх охватил меня. Некоторое время я не мог сделать ни шагу, с замиранием сердца вглядываясь в плотные сумерки, окутавшие город. Откуда-то с запада наползала мертвенно-зеленая дымка, похожая на туман. Она стелилась по мостовой, отвоевывая улицу за улицей со скоростью бегущей бешеной собаки. И зрелище это было до того пугающим, что вывело меня из оцепенения и заставило тут же пожалеть о своем опрометчивом шаге. Я побежал на восток, надеясь найти укрытие, в котором щупальца зловещего тумана не смогут меня достать. Но как бы быстро я не переставлял ноги, скорость моя была недостаточной и в очередной раз обернувшись, я был поглощен зеленым свечением и потерял сознание.

Пробуждение не принесло ни облегчения, ни радости. Туман рассеялся, но на небе уже красовалась вторая луна, зеленая. И в свете ее весь город казался чужим, необитаемым и проклятым. Ночь — время Дьявола, и нет человеку в ней места.

Я оглядел незнакомую площадь и почувствовал новый укол страха. Ни камни мостовой, ни дома, ее окружавшие, не принадлежали Нью Хармони. Не было ни ставен, без которых не обойдется ни одно человеческое жилье, ни лунного камня, окаймлявшего двери для защиты от темных сил. Стекла в окнах местами разбиты, местами и вовсе отсутствуют, и нет никого за ними, только смутные тени иногда мелькают в проемах разбитых дверей. Отчаянно хотелось верить, что занесло меня далеко на окраину города, где когда-то кипела жизнь, но люди покинули эти места. Но гулко стучавшее сердце неумолимо напоминало, что в бытность свою мальчишкой я избродил и исползал каждую подворотню и никогда прежде не встречал ни заброшенных домов, ни заросшего фонтана в форме ворона.

Я встал на ноги и принялся выискивать хоть что-то знакомое в этом странном месте, в крышах, видневшихся на горизонте, но тщетно. И только смутная надежда мелькнула у меня при виде шпиля с крестом на расстоянии примерно четырех кварталов. Где бы я ни был, если есть Храм, должны быть и Церковники, которые помогут найти путь домой. И я медленно пошел в сторону величественного здания, постоянно оглядываясь на фонтан. Он не давал мне покоя, словно ворон, сидевший на постаменте, пристально глядит мне в след. Ощущение это свербело между моих лопаток и тревожило чуть ли не больше, чем противоестественно зеленое свечение второй луны.

***

Мой дорогой друг, прошу тебя, не ищи выхода из нашей скорбной обители. То, что найдешь ты вне ее стен, безусловно сломает тебя, ибо из ночи нет выхода. Пусть кажется, что стоит только подождать и забрезжит рассвет, — не беги. Нам не вернуться в солнечный мир, не увидеть родных, не продолжить свой путь. Нет у нас больше путей, наши пути отныне принадлежат Богу и его служителям. О, я представляю, с каким недоверием и возмущением ты принял это известие. Быть может, ты отбросил мои записи и окончательно вынес решение относительно степени моего безумия. Но если ты и сейчас читаешь их, то не спеши судить слишком строго. Я лишь хочу предупредить тебя своей историей и уберечь, если позволишь, те жалкие крохи рассудка, что еще остались в твоей голове. Не тешь себя напрасными надеждами, мой невольный товарищ. То, что я видел в Храме в эту бесконечно долгую ночь, не оставляет места для надежды.

Вопреки опасениям, путешествие мое оказалось недолгим и непримечательным. По-прежнему окружали меня лишь заброшенные дома, полные тишины и смутных теней, но не более. Страх постепенно становился привычным и не тревожил мое сердце так болезненно, как в первые минуты. Казалось, я смирился с тревогой и ужасом, и принял их как часть себя. К тому времени, как я вышел к высокому зданию с готическими сводами, мысли мои прояснились ровно настолько, что позволили строить предположения относительно происходящего. Вариантов по моему разумению было только два: какой-то неведомой силой меня занесло либо в совершенно другой город, либо даже мир. В первом случае надлежало как можно скорее разобраться в своем местоположении и придумать способ возвращения домой. А во втором… на этот счет идей у меня не было. Я глубоко вдохнул сырой ночной воздух, пахнущий болотом и тленом, и волевым усилием выбросил из головы все догадки, обратив свой взор на Храм.

Здесь окна были целы. Все до одного. Мало того, несмотря на ночной час в них горел живой свет, теплый, трепещущий, словно от сотен и сотен свечей. Массивные двери были распахнуты настежь, но за ними виднелись только ровные ряды уходящих вдаль колонн. Где-то из глубины здания в ночную тишину выползали странные шорохи. Я как завороженный взошел на крыльцо и замер в нерешительности.

Как бы ты поступил на моем месте, дорогой друг? Или, быть может, ты тоже там побывал?

Во мне боролись суеверный почти животный ужас и слабенький огонек надежды. Я был еще так юн и наивен! Мысль о том, что мне может представиться шанс на возвращение, на встречу с близкими, так захватила меня, что вытеснила постепенно панические мысли. Мне казалось, что вера в лучшее куда более достойна молодого человека, чем нелепый страх перед неизвестностью.

И я медленно вошел внутрь.

***

В Храме было настолько холодно, что ноги мои почти сразу онемели. Казалось, ни солнце, ни свечи не способны согреть это странное место. Колонны уходили вверх и я поднял глаза, чтобы проследить, как высоко находятся арочные своды. Черный мрамор тут и там был оплетен как паутиной тонкими золотыми линиями. Они пульсировали, путались, сплетались, опоясывая одну колонну и переходя к другой. Словно бережная ткачиха развесила нити, заготовленные для будущего полотна. И я последовал взглядом за этими линиями, сам того не замечая, продвигаясь всё дальше и дальше вглубь зала.

У самой дальней стены, где принято стоять алтарю, золотые нити спускались с крайних колонн по обе стороны от центра и вели к ладоням сидящего на коленях человека. Руки его были раскинуты в стороны, подбородок задран вверх, рот распахнут в беззвучном крике, а слепые бельма глаз уставились в потолок. Зрелище это так поразило и испугало меня, что я заорал от страха, даже не вспомнив об осторожности. Звук отразился от стен и, заполнив собой помещение, вырвался на пустые улицы. Пустые ли…

Когда силы мои иссякли и тишина вновь поглотила этот призрачный город, я с замиранием сердца услышал за своей спиной осторожные шаги. Новая волна крика уже поднималась в моей груди, когда Церковник подошел совсем близко и встал прямо передо мной. В одной руке он держал за цепочки связку несомненно знакомых тебе крестов, другая сжимала ритуальный кинжал с узким лезвием, по которому шла тонкая вязь на неизвестном мне языке.

Вид служитель Света имел удивленный, но скорее довольный. Как у каннибала, на праздничный ужин которого пожаловал нежданный, но крайне аппетитный гость. В глазах его отражались отблески свечей, расставленных по всему залу прямо на полу, но было в них что-то еще. Что-то властное и жесткое, что удерживало мой взгляд и подавляло волю. Я понял, что не смогу закричать. Ноги мои налились свинцовой тяжестью и подогнулись, уронив меня на колени. Я по-прежнему смотрел в лицо незнакомца со всевозрастающим ужасом и отчаянием, казалось, полностью поглотившими меня. Внезапно ко мне пришло понимание происходящего.

О, мой друг, лучше бы мне никогда этого не узнать. И если бы не те опасности, которые могут подстерегать тебя в случае неосторожного побега, я никогда не стал бы подвергать такому испытанию твой рассудок.

Божьи Пути прокладывает отнюдь не Всевышний. Тропы, способные увести Церковника в любую точку мира и за его пределами, ткутся под покровом зеленой луны из особой, очень ценной материи. Готов ли ты узнать, что происходит с теми, кто забредет в Храм ночью? Уверен ли ты в том, что выдержишь это испытание? Хочешь ли ты узнать правду о себе и своем нынешнем существовании?

Мы с тобой оба больше не люди, дорогой мой друг, ибо не может быть людей без будущего, прошлого и настоящего. У нас отняли надежду на возвращение в Нью Хармони. Нет места в человеческом мире для тех, чьи нити судьбы, даровавшие жизнь, вытянули из тела черной магией.

Сколько нас здесь, мой невольный товарищ? Помнишь ли ты то, что с тобой случилось? Брел ли ты не разбирая пути, слабый и опустошенный в поисках приюта? Как скоро ты попал сюда?

Я потерял сознание еще в Храме и не знаю дороги в нашу скорбную обитель, а пришел в себя лежащим на подъездной дорожке к Сумасшедшему дому. На встречу мне уже шли два Церковника, при виде которых я, стыдно признаться, сжался в комок и жалобно завыл. Тогда они протянули мне синий стеклянный флакончик с горькой маслянистой жидкостью, которую я с готовностью выпил, надеясь на то, что это яд.

Не знаю, сколько прошло с тех пор дней или лет, меня никто не навещает, даже «врачей» я ни разу не видел. Еда, как ты наверное уже понял, нам без надобности, а из развлечений разве что чтение и письмо. Окна уютно закрыты ставнями, не знаю, зачем. В мире зеленой луны они больше нигде не встречаются, только у нашего здания. Наверное, чтобы было привычнее и спокойнее. Странная это забота, лучше бы убили.

Прошу тебя, друг мой, не беги. За стенами нашей крепости улицы более не пустынны. Там все еще ночь и заброшенные дома, но теперь по мостовым тут и там бродят голодные твари, больше всего напоминающие волков. Наверное, это они шуршали то тут, то там, когда я двигался навстречу своей погибели. Но пока я был полон жизни, они не проявляли ко мне никакого интереса, даже не давали себя увидеть.

Видимо, люди им недоступны по каким-то неведомым мне причинам, а пустышками, которыми мы теперь стали, они питаются с особой охотой. Когда я пришел в себя возле нашей лечебницы, рядом уже кружили и принюхивались несколько зверей, только внимание Церковников спасло меня от участи быть растерзанным. Впрочем, так, наверное было бы лучше.

П. С. Если моя история близка с твоей, но в реальность опасности побега ты все еще не веришь — выгляни в щель между ставен. После долгих стараний мне удалось ее немного расширить.

Спасибо, мой добрый друг.

Твой предшественник.