Тонкая грань между небом и землёй

Возвращение началось с дыхания. Резкого, судорожного, слишком громкого для тишины больничной палаты. Воздух ворвался в лёгкие, будто не был приглашён, обжёг горло, заставил закашляться. Тело дёрнулось, сердце сбилось с ритма — и на несколько секунд Мэдди показалось, что оно вот-вот остановится снова. Не из-за боли. Из-за сомнения. Словно организм ещё не решил, имеет ли право жить дальше. Сознание возвращалось медленно, рывками. Свет под закрытыми веками был слишком ярким, звуки — слишком отчётливыми: приглушённые голоса за дверью, писк аппаратуры, чьё-то дыхание рядом. Мир больше не был размытым, как там. Он был резким, тяжёлым, неудобно настоящим. Факт пришёл без эмоций: она жива.

Радости не было. Вместо неё — странная пустота, в которой сразу же поселилось понимание: не всё вернулось вместе с телом. Что-то осталось по ту сторону, и что-то, наоборот, перешло границу вместе с ней. Это не ощущалось как утрата или травма. Скорее как тихое знание, встроенное в саму ткань мыслей. Такое не забывают и не вытесняют.

Прежняя Мэдди осталась там. Там, где время не двигалось вперёд. Где школьные коридоры тянулись бесконечно, где разговоры никогда не доходили до точки, а вопросы не требовали ответов. Там, где она научилась быть без тела — и быть собой сильнее, чем когда-либо.

И там остались они. Ронда — с её острым взглядом и усталой иронией. Чарли — слишком добрый для места, которое давно должно было его сломать. Их лица всплыли почти сразу, стоило Мэдди позволить себе закрыть глаза. Не как воспоминания — как живые присутствия, будто стояли рядом, за гранью зрения.

А потом — он. Имя не потребовалось. Оно отозвалось само — холодом под кожей, знакомым, почти родным. Это чувство не походило ни на призрачное эхо, ни на воспоминание о том, кого больше нет. Оно было глубже. Связь, натянутая между мирами, упрямая и опасная. Такая, которую невозможно объяснить словами и нельзя разорвать без последствий. Уолли не остался в прошлом. Уолли остался внутри.

Мэдди поняла это слишком чётко, чтобы отрицать. В каждом вдохе, в каждом новом ударе сердца было что-то лишнее — или, наоборот, недостающее. Как будто часть её всё ещё знала, каково это — не принадлежать полностью ни одному миру. Она больше не станет обычной. Не после того, как была мёртвой. Не после того, как научилась существовать между. Не после тех, кого полюбила там, где любви быть не должно.

Возвращение не стало концом истории. Это было лишь начало жизни, в которой граница между небом и землёй больше никогда не будет чёткой. Жизни, где прошлое не отпускает, а связь с теми, кто остался по ту сторону, может оказаться сильнее самой смерти.