Тордю

В просторной комнате, обставленной в итальянском стиле, было светло из-за обилия свечей и ярко горевшего камина. Стоя у зеркала в человеческий рост, Диана де Пуатье закинула руки за голову и придирчиво оглядела свое обнаженное тело. Грудь еще держалась; бедра не отяжелели, талия благодаря усилиям лучшего в стране повара оставалась все такой же тонкой, а живот — приятно округлым с легкой складочкой.

Шея... Ах, сколько тратилось на нее, как и на лицо, усилий ежедневно, утром и вечером! Всевозможные мази, припарки, массажи, обертывания с душистыми маслами, не говоря о ваннах из теплого молока с добавлением разных секретных ингредиентов, от толченых стрекозиных лапок до собранной на заре первого майского дня росы... Да, лицо и шея все еще были нежны и упруги, но Диана, всмотревшись внимательнее, обнаружила первую, тончайшую, как ниточка паутины, морщинку на правом виске, у самого края волос. Она вынудила себя не хмуриться, что только прибавило бы мерзких морщин на лоб, и схватила стоявший на ближайшем столике из красного дерева серебряный колокольчик.

На звон мгновенно явилась молчаливая высокая девушка. Ее звали Мари, как и всех, кто занимал это почетное место главной служанки при госпоже. Их крещеные имена Диану совершенно не интересовали, как и помыслы и чаяния — достаточно было и того, что она после тщательного отбора платила родителям новенькой крупную сумму, позволявшую безбедно жить в течение трех лет.

— Позови ко мне мэтра Анри, но сначала одень, живее, — кратко бросила Диана. И вновь сосредоточила внимание на проклятой морщинке. Показалось, или только что она была меньше? Ее начало трясти, и она воспользовалась старым проверенным способом укротить страх: закрыла глаза, досчитала до десяти и сказала себе, что она — лучшая в мире, другой такой никогда не было и не будет, аминь.

Впервые пятнадцатилетняя Динь, как ласково называли ее домашние, прибегла к этой методе в день свадьбы с человеком, который был старше ее почти на сорок лет — с Луи де Брезе , сеньором д'Ане, графом Молеврие и великим сенешалем Нормандии. Она не видела его и не разговаривала с ним до момента, когда оба пошли под венец, а после шумного пира, когда хмельные гости, извергнув порцию непристойных шуточек, удалились из покоев новобрачных, дрожащая Динь в одной белейшей батистовой сорочке начала стаскивать с мужа сапоги. Граф ласково остановил ее, приподнял пальцем ее подбородок и, глядя в искристые кошачьи глаза, шепнул: «Навсегда».

Много позже Диана поняла, как ей невероятно повезло с супругом — он не просто тешился молодым телом, но и уважал ее образование, острый ум и способность к дипломатии, а спустя несколько лет брака даже доверил ей львиную долю управления наследственным имением. Именно благодаря Луи, этому «королевскому ублюдку», как он полушутя-полусерьезно именовал себя в минуты отдыха в ее объятиях, Диана и стала знатоком политики, финансов, а также сложнейшей системы аристократических связей, основанной на взаимной ненависти, желании урвать кусок побольше, ревности, зависти, похоти, гордыне и прочих смертных грехах.

Когда Луи умер, сердце Диано было разбито. В буквальном смысле — она несколько недель не выходила из спальни, воя и раздирая кожу на груди острыми ногтями, не моясь и не укладывая волос, не желая видеть даже любимых дочерей.

Но жизнь потребовала своего, и пришлось собрать себя из кусков, снова стать первой красавицей королевства и кинуть к своим стопам наследного принца, а после его коронации под именем Генриха II устоять в борьбе с соперницами. Дошло даже до того, что фаворитка распоряжалась временем, который король проводил в спальне с женой, и занималась воспитанием его законных детей. Все это время Диана носила черно-белое в знак скорби и неугасающей любви к Луи.

Она не видела в этом противоречия. Будучи католичкой, Диана в то же время очень любила наследие древних языческих философов, а они делили человека на три ипостаси — дух, душу и тело. Так вот, если телом она принадлежала королю, а духом — Богу, то душа ее навсегда пребывала где-то в неизъяснимых далях вместе с обожаемым графом. Порой Диана, забывшись, шептала на ночь вместо молитвы его имя и повторяла: «Мы встретимся, ведь оба мы королевские ублюдки, дорогой...». Воистину это было так, в их жилах текла кровь правителей Франции.

Этой осенью Диана ждала своего короля, вернувшегося с очередной схватки с англичанами в Булони, в замке Ане, намечались празднества с охотами, пирами и театральными представлениями, до коих оба были большими охотниками. Кроме того, параллельно шла перестройка замка по проекту знаменитого Филибера Делорма, с обновлением прилегающего сада и парка при участии Жака и Клода Молле, садовников, о чьих умениях ходили легенды. Все шло замечательно, если бы не...

Морщинка. И только что отмеченное пятидесятилетие.

Для любой другой женщины половина века — уже глубокая старость, когда следует думать о царстве небесном и вязать носочки внукам. Но только не для нее, черт подери, не для великолепной Дианы, охотницы и богини, побеждавшей всех врагов! Она не может потерять красоту, как боец — оружие!

Шум шагов позади заставил ее обернуться. Сощурившись, Диана указала вошедшему на обитое синим бархатом кресло:

— Сядьте, мэтр Анри. Как продвигаются ваши исследования молодильного зелья?

Энрико Грациани улыбнулся в ответ, и из-под черных закрученных усиков блеснули белые зубы. Его небольшие карие глаза и даже золотые застежки черного испанского костюма излучали полнейшее довольство.

— Превосходно, о прекраснейшая госпожа моя. Вчера из Лана доставили то, чего я так долго ждал — тайную «Алую книгу» самого Гийома де Арсиньи. Именно в ней и был сокрыт секрет последнего ингредиента зелья, и теперь я знаю, как его добыть и сварить наконец требующийся вам напиток. Правда, стоила она...

— Неважно, сколько бы вы не потратили, все будет возмещено, — нетерпеливо выкрикнула Диана. Ее рыжие кудри разметались по плечам, а белое шелковое платье с черным кантом из парчи прошуршало по плиткам мраморного пола. — Мэтр Анри, зелье должно быть готово еще до приезда его величества, понимаете? Недопустимо, чтобы он увидел эту...

И она ткнула пальцем в висок.

— О, разумеется, — спрятав улыбку, Энрико изобразил подобающее случаю сочувствие. — Дело за малым, видите ли, необходимо найти девственницу, которая бы в полночь, на перекрестке четырех дорог пролила десять капель своей крови и сказала следующую фразу «Золотко, приди». А затем, при появлении сущности, накинула бы на нее сплетенную из волос честной вдовы сеть и приказала открыть ей местоположение клада с золотым мхом. Вот этот-то мох из подземелий и есть недостающий ингредиент зелья.

— Однако, — брови Дианы взметнулись вверх и она звонко расхохоталась. Потом кинулась в соседнее кресло и скрестила на груди руки. Пристальный взгляд на собеседника, и вопрос сам собой сорвался с ее уст: — Вы хоть понимаете, о чем говорите? Положим, отыщется девственница, настоящая, без дураков. Положим, уговорите ее преступить через божьи заповеди и заняться черным колдовством... Но вот сеть из волос честной вдовы и попытка приручить нечисть и открыть клад? Это под зорким оком матери-церкви? Право, мэтр Анри, это попахивает безумством, а я далеко еще не сумасшедшая кликуша.

Опершись о колени локтями, Грациани склонился к ней и вкрадчиво прошептал:

— Но вам ведь очень нужно внимание короля, моя прекраснейшая госпожа, не так ли? Сами знаете, сколько вьется возле него юных, свежих красоток, у коих молоко еще на губках не обсохло! Уж они не преминут ухватить удачу за хвост и поиздеваться над той, что была всем, а стала ничем! Так вам ли бояться нечисти и гнева церкви, дорогая богиня, вам ли отступать перед трудностями? Смелее, и уверяю, вы снова одержите победу в этой схватке!

Диана прикрыла глаза и плотно сжала губы, явно колеблясь на перепутье. А после кинула в алхимика взор, равный по остроте лучшему кинжалу из толедской стали.

— Ваша правда, мэтр Анри. Но только учтите, коли ваши советы окажутся негодными, не бывать вам живым и богатым!

Грациани вскочил с кресла и раскланялся, всячески заверяя хозяйку в своей вечной преданности и желании вознести ее на вершины слав и почестей.

Только в коридоре, уже закрыв за собой дверь, алхимик вздрогнул всем телом и в бессилии прислонился к стене.

— Да поможет мне сатана и все его приспешники свершить месть ради истинной госпожи моей Катерины!

***

Тордю зашевелилась в своей каморке и зевнула. Мысли едва ползли в ее большой уродливой голове, покрытой густыми нечесаными кудрями, и были они в основном о голубях и будущем ужине.

Голуби, что ворковали кругом, и голубятня были единственным домом и семьей, что знала Тордю за свою четырнадцатилетнюю жизнь. Здесь она была счастлива, здесь ощущала спокойствие и радость.

Но выходя наружу, в мир, где царили нормальные, высокие, не кривобокие люди, Тордю чувствовала себя хуже комка грязи или навозного жука. Они все время обижали ее — обзывали уродиной, толкали, били. Однажды какие-то мальчишки с псарни попытались напасть на нее, задрать юбку и изнасиловать. Спас Тордю Жак-дурачок, сын замкового пекаря Жиля Верье — кинулся с бычьим ревом на обидчиков и поколотил посохом так крепко, что те взвыли от боли и обиды.

С тех пор Жак-дурачок пас Тордю, словно лохматая здоровенная овчарка — овцу, а та в благодарность носила ему найденные в близлежащем лесу сокровища: шишки, забавные коряжки, ягоды земляники и белые грибы. Сейчас, осенней порой, она рыскала в лесу чаще, забираясь в такие места, куда боялись сунуться и опытные охотники госпожи.

Ах, госпожа... Тордю была ее преданнейшей поклонницей. Если б она могла, то воспела красоту и милость Дианы в стихах или картинах, но искусство было для дочки голубятника Жана Саррена недосягаемо, как звезды в небесах. Она даже в церкви не бывала никогда, а молитвы выучила на слух, подглядывая вечерами за отцом. Тот обычно после работы пил, плакал, клял свою долю, лишившую его жены из-за рождения страшной кривобокой дочки, и напоследок читал «Отче наш» и «Богородицу». Иной раз Тордю ловила на себе гневный взор отца и хотела только одного — унестись куда-то в небо, вслед за голубями... Только ничего не выходило из этой простой мечты, да и не могло выйти. Уж Тордю-то знала: стоит ей отойти от гнезда подальше, и мир обрушится на нее всей мощью и похоронит.

Если бы не умение Тордю мало есть да молчать, как рыба, вряд ли Жан Саррен оставил ее при себе. Отнес бы в лес еще младенцем да оставил лесным духам в жертву, так он и заявил одним вечером, напившись сильнее обычного. А выросшая кривуля приобрела еще полезное умение — ловко плести корзины и сети любой сложности и величины. Откуда оно взялось, не ведала и сама Тордю, просто как-то раз взяла в руки брошенную кем-то веревку, и сделала первый узел.

Зевнув снова, Тордю встала, кое-как пригладила жалкое подобие платья, обула деревянные сабо и ловко спустилась с верхотуры, где по-прежнему ворковали голуби, вниз, а оттуда перебежала в домишко. Отца нигде не было видно, должно быть, ушел в деревню к дружкам, оно и хорошо, можно покрутиться по кухне и состряпать самое любимое блюдо — яишенку с грибами, набранными вчера на опушке любимого леса.

Стук в дверь она, увлекшись готовкой услышала не сразу. Постучали вновь, громче и сердитее. Она подхватилась и кинулась открывать.

Через порог шагнул мужчина в черном испанском костюме, и Тордю, оробев, попятилась. Что-то в нем ей не понравилось сразу, а что — сказать толком она бы и не смогла. Но господин улыбнулся приветливо и показал ей большую золотую монету, а потом кивнул на лежавшие в углу веревки, крючки, спицы и начатую корзинку:

— Ты ведь Жаннетта, верно? Мне сказали, ты мастерица плести дивные штучки. Так вот, госпожа моя и твоя просит, чтобы ты сплела ей особую сеть, только срочно, к завтрашнему утру должно быть готово. Справишься?

Тордю моргнула, почесала в затылке и медленно протянула руку к монете. Та легко и красиво легла в грубую загорелую ладонь, и блеск ее был зовом неодолимым для девчонки, в жизни не видевшей даже медной полушки.

— Оно бы и ладно, господин хороший, — глухо сказала она, — да только ж... А из чего прикажете сплести?

Господин молча вытащил из-за пазухи мешочек из простой холстины, и Тордю его забрала, распустила завязки. Сунув туда руку, ойкнула в недоумении и раскрыла горловину пошире.

— Да тут волосы! Рыжие! Ох, господин хороший, я сроду из них не плела ничегошеньки... А может, что другое взять, у меня материалу много?

Суровый взгляд пресек ее мольбы. Тордю потупилась и кивнула, не осмеливаясь более спорить.

— Когда закончишь, я попрошу еще об одной услуге. И ежели выполнишь ее ради счастья госпожи — будешь сама себе хозяйка, купишь себе домик в лесу и заживешь сыто и тепло, поняла?

И Тордю расцвела, закивала, и долго еще смотрела вслед доброму господину. Ох, вот и послал ей Господь радость, вот и настал праздник на ее темной убогой улочке! То-то заживет теперь кривуля, то-то задерет носик перед всеми теми обидчиками!

***

Октябрьская полночь была темной, холодной, пустынной, на перекрестке дул ветер, и дрожащая Тордю плотнее запахнулась в подаренный господином теплый плащ. Он был мужской, очень длинный, а подшить подол она не успела. С сетью из волос провозилась чуть дольше назначенного срока, пришлось господину Анри ждать, и вид у него был недовольный. Зато как увидел работу — ахнул и весь просиял, и глаза его на миг приобрели тот зловещий вид, что в первую их встречу. Но Тордю слишком гордилась собой, чтобы обратить на это внимание. А господин меж тем пояснил, что за вторая услуга нужна госпоже Диане.

Тордю к духам относилась спокойно, она видела их не раз и в лесу, и в замке, особенно беззвездными ночами. Но тут надо было духа, во-первых, изловить вот этой тоненькой сеточкой, а во-вторых, попросить указать клад, а это задача замухрышке не по зубам.

Так она и попробовала разъяснить доброму господину. Но тот в ответ отвернул полу своего плаща и показал ей острый блестящий нож в одной рук и мешочек золота в другой. И сказал: «Выбирай».

Конечно же, Тордю выбрала правильно.

Правда, сейчас она усомнилась в этом. Ветер усилился; казалось, он хотел залезть ей под кожу и растерзать ее, разнести косточки по перекрестку и дальше, в далекую глухую ночь.

Она медленно вытянула левую руку вперед и зажатым в правой ножиком чиркнула себя по оголенному запястью.

Первая капля крови капнула в подсохшую грязь и сухие листья, потом вторая, третья, четвертая... Когда десятая присоединилась к ним, Тордю спешно зажала ранку приготовленной тряпицей и шепнула холодеющими губами два слова:

— Золотко, приди.

Сначала ничего не было слышно, кроме того же злого пронзительного ветра. И вдруг раздался тоненький смешок. Тордю завертелась вокруг оси, моргая совенышем, стараясь рассмотреть хоть что-то в этой темени.

Что-то мелькнуло совсем рядом, и Тордю даже не на слух, а так, чистым наитием, швырнула приготовленную сеть с прицепленными грузиками-бочонками из свинца.

Сеть упала, и из-под нее раздался чудовищный вопль. Тордю вмиг заледенела и пригнулась, стараясь хоть как-то отстраниться, отсечь этот вопль, от которого хотелось лечь живой под землю и не вставать никогда.

— Молчи! — наконец гнев перевесил ужас, и она сама заорала во всю мочь. — Молчи, немедленно!

К ее удивлению, все стихло. Ободренная успехом Тордю продолжила:

— Покажи мне, где растет золотой мох! Сейчас же!

Кто-то зашипел и засвистел, сеть во тьме стала видима — плетения будто бы загорелись, и каждый тщательно вывязанный Тордю узелок засверкал рубиновым блеском.

А потом она увидела, как почти у ее ног разверзается бездна. Оцепенев и онемев, Тордю наблюдала, как земля расступается, камни расходятся в стороны, и в глубине, дышащей угрозой, начинает двигаться нечто золотисто-черное, извилистое, похожее на гигантскую змею. Вот движение прекратилось... И посредине могучих колец высветилась полянка, покрытая чудесным мхом, горящим ярче летнего солнца.

— Бери и отпусти, — шипение превратилось в хоть и булькающую, гадкую, но понятную речь. — Пусти-и-и! Гадкая, злая девчонка-а-а!

Тордю робко присела на корточки, протянула правую руку — и мох взлетел прямо в ладонь, улегся, как давеча золотая монетка.

Как только он очутился у нее, бездна закрылась. Будто и не было ничего, будто все ей причудилось.

Если бы не теплый чистый мох, зажатый в горсти, и не стоны плененной сущности, Тордю бы решила, что спятила вовсе.

Она попятилась, развернулась и побежала, подхватив юбки и не чуя под собой ног от объявшего ее целиком панического страха.

Сеть же начала гореть, узелки развязывались, и грузики из свинца расплавились и потекли лужицами по холодным камням.

Золотко вылетело и начало выть:

— Нечестная вдова-а-а! Нечестна-а-ая! Найду-у-у!!!

Сверкнули в воздухе длинное змеиное тело, крылья летучей мыши, уродливые тройные гребни на удлиненной головке — и вновь сгустилась темень, и стихли крики ярости.

***

Тордю спряталась в том единственном укрытии, которое знала — на голубятне. От расстройства решила что-нибудь съесть. Мох положила на окровавленную тряпицу-повязку, села на тючок сена, служивший ей постелью, и начала жевать. Слезы ползли по щекам и солили хлебушек с кусочком сала, что было кстати.

Ох, отец прибьет ее, дуру, коли узнает. Поделом ей, не надо было идти на поводу у этого лукавого господина Анри. Да и госпожа Диана, выходит, злая и коварная дама, и надо ей теперь от них убегать за тридевять земель. Это они — тордю, а не она!

Немного успокоившись, Тордю пощупала тряпицу и решила попробовать кусочек мха. Авось он вкусный?

И впрямь мох был вкусный, настолько, что она и не заметила, как съела всю пригоршню. И тут на нее напала сонливость. Плюхнувшись на сено, Тордю задремала, и сны ей снились самые что ни на есть мирные и светлые.

***

Диана де Пуатье рвала и метала. Угрюмый алхимик стоял перед ней, сцепив руки за спиной.

— Так вы обещали мне чудеса, мэтр Анри! А что взамен? Девчонка пропала, мха нет как нет, а король прислал весточку, что приезжает через два дня! Помните, что я говорила вам о плохом исходе нашего дела?

— Видите ли, все еще можно исправить, я...

И тут алхимик насторожился. Тень набежала на его лицо сильнее, затем произошло превращение — Энрико Грациани просветлел, заулыбался. Он выглядел теперь лет на десять моложе, и недоумевающая Диана ощутила приступ небывалой злости.

— Мадам, позвольте мне удалиться. Я вспомнил о дополнительном способе сделать требуемое зелье, придется кое-что доработать, но в целом, все должно выйти как нужно.

И он устремился к двери с быстротой, немыслимой для пожилого исследователя.

— Стойте, презренный вы человек, я же сейчас позову стражу, и вас бросят в подземную темницу, где полным-полно крыс, причем голодных! — кинулась за ним Диана.

Но алхимику удалось ускользнуть раньше, чем она смогла выбежать в коридор и, задохнувшись, остановиться.

В пустом неосвещенном коридоре госпожа замка Ане ощутил вдруг прилив страха, и привычный способ успокоения ей не помог. Она попятилась, захлопнула двери и позвонила в колокольчик.

Однако мертвая тишина была ей ответом. А затем ветер с шумом распахнул надежно запертые на ночь оконные ставни, и в комнату ворвался летучий огонь.

«Нечестная вдова, — послышалось ей, — ты отдала волосы для сети, но твои грехи больше твоих заслуг. Поэтому ты падешь, и падение твое будет страшнее, чем все, что ты могла бы вообразить. Ты потеряешь короля, потеряешь богатства, но самое главное — ты лишишься достоинства и самоуважения, и умирая в одиночестве, отравленная золотым питьем, ты будешь слышать только проклятия со всех сторон!».

Диана де Пуатье, самая могущественная женщина Франции, споткнулась, упала и лишилась чувств. Где-то в недрах замка хохотал алхимик-слуга Екатерины Медичи: его месть свершилась немного не так, как рассчитывалось, но все же отлично. Что может быть лучше врага, умирающего от страха каждую минуту отпущенной ему или ей жизни?

А Жаннетта Саррен, похорошевшая от золотого мха и им же сбереженная от мести духов, и впрямь сбежала, вышла замуж за фруктовщика Сильвена в деревеньке в Шампани и плела свои сети и корзины всем на зависть. Внукам своим и правнукам она оставила завещание: трудиться да молиться, так-то и ладно будет. Прочее ж от лукавого, особенно власть и богатство.