Торговец 1: богач в Вавилоне

Боль пришла первой.

Тупая, давящая, будто кто-то зажал череп в тиски и медленно их закручивает. Я застонал, не открывая глаз. Попытался пошевелиться, но тело не слушалось, налитое свинцом.

Где я?

Память выдала только обрывки: номер отеля, белые простыни, рыжие волосы на подушке. Лена. Точно, Лена Сомова, маркетолог из «ТекстильТорга». Мы закрывали контракт, потом ужинали, потом… потом я повел ее в «Метрополь». Шампанское, постель, ее смех. А потом… что потом?

Пустота.

Я заставил себя открыть глаза. Веки словно склеились, пришлось моргнуть несколько раз, прежде чем удалось сфокусировать взгляд.

Надо мной раскинулось небо.

Не потолок номера с лепниной. Не люстра за триста тысяч. Небо. Синее, выцветшее от жары, без единого облачка. Солнце било прямо в лицо, слепило, заставляло щуриться.

Я попытался сесть. Голова закружилась, в висках застучало. Замер, дождался, пока пройдет. Медленно, придерживаясь рукой за что-то колючее, поднялся на локте.

Тростник.

Я лежал в зарослях тростника. Высокие стебли окружали меня со всех сторон, шуршали от легкого ветерка. Под спиной что-то мокрое, я провел ладонью, посмотрел. Грязь. Ил. Пальцы испачканы в черной жиже, которая пахла гнилью и застоявшейся водой.

Что за…

Я сел полностью и огляделся. Тростник рос по краю канала, узкой протоки с мутной коричневой водой. Течение медленное, ленивое. На поверхности плавали водоросли и какой-то мусор. Вдалеке виднелись поля, ровные квадраты зелени, разделенные узкими тропами. За полями низкие холмы, выжженные солнцем до желтизны.

Ни машин. Ни проводов. Ни зданий.

Только поля, канал и небо.

Сердце забилось чаще. Я огляделся снова, тщательнее. Искал хоть что-то знакомое. Столб. Дорогу. Деревню хотя бы. Ничего. Пустота.

Где я, черт возьми?

Посмотрел на себя. Одет в какую-то тряпку, грубую льняную набедренную повязку, обмотанную вокруг бедер и закрепленную узлом на боку. Ткань грязная, местами порванная, с пятнами, которые могли быть чем угодно. Больше на мне ничего не было.

Ни рубашки. Ни брюк. Ни туфель за двадцать тысяч.

Торс голый, покрыт грязью и царапинами. Я провел рукой по груди, кожа смуглая, гораздо темнее моей. На ребрах выступали кости. Я всегда следил за формой, ходил в спортзал три раза в неделю. Это тело было худым, но жилистым, с мышцами, натруженными тяжелой физической работой.

Чужое тело.

Я поднял руки перед собой. Ладони мозолистые, пальцы короткие, ногти обломанные и грязные. Под ногтями засохшая грязь.

На правой ладони старый шрам, тонкая белая линия от основания большого пальца к запястью. Я не помнил такого шрама. У меня на правой руке был шрам на мизинце, порезался крышкой консервной банки в студенческие годы. Сейчас он пропал.

Я провел руками по лицу. Скулы острые, нос крупный, с небольшой горбинкой. Борода жесткая, колючая, я не брился несколько дней. Провел пальцами по волосам: длинные, спутанные, мокрые. Я всегда стриг волосы коротко, раз в три недели у одного и того же барбера на Тверской.

Это не мое лицо. Не мои руки. Не мое тело.

Паника начала подниматься откуда-то из груди, холодная и липкая. Я заставил себя дышать медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не паникуй. Паника для дураков. Думай.

Я осмотрел местность еще раз. Канал. Поля. Солнце высоко, полдень или около того. Жарко. Очень жарко. Градусов сорок, не меньше. Воздух сухой, обжигает легкие при вдохе.

Сандалии. Я заметил их рядом, грубые, из жесткой кожи, с ремнями, которые крепились между пальцами и обматывались вокруг лодыжки. Потертые, местами порванные. Подошва стоптана до дыр. Я взял один в руки. Легкий, примитивный. Такие сандалии я видел только в музеях.

Что происходит?

Я попытался вспомнить. Отель. Лена. Мы пили шампанское. Болтали о чем-то, я не слушал особо, смотрел на ее декольте и думал о том, что скоро стащу с нее это черное платье.

Потом мы занимались любовью. Потом она заснула. Я встал, хотел сходить в ванную. Сделал шаг, и вдруг почувствовал, как сердце сжалось. Резко. Больно. Будто кто-то вонзил нож в грудь и провернул.

Я попытался крикнуть, не вышло. Воздуха не хватало. Упал на колени. Схватился за грудь. Боль нарастала, накатывала волнами. Темнело в глазах.

А потом…

Потом было что-то еще.

Другая память. Не моя.

Поле ячменя. Жара, невыносимая, давящая. Колосья желтые, сухие, шуршат на ветру. Я иду между рядами, проверяю как созрел ячмень. Нужно закончить до захода солнца, иначе дядя Син-Гамиль будет ругаться. Жатва начнется завтра.

Жарко. Хочется нестерпимо пить. Я иду к каналу. Вода коричневая, но холодная. Нагибаюсь, зачерпываю ладонями. Пью. Потом умываюсь. Брызги летят во все стороны.

Поскальзываюсь.

Берег мокрый и глинистый. Нога съезжает. Я взмахиваю руками, пытаюсь удержать равновесие. Не получается. Падаю.

Голова ударяется о камень. Резкая боль, вспышка света перед глазами. Вода накрывает меня. Холодная и темная. Течение тащит за собой. Я пытаюсь всплыть, но руки не слушаются. Голова кружится. Темнота.

Две памяти. Две смерти.

Я застыл, глядя на свои чужие руки.

Александр Громов. Тридцать семь лет. Умер от остановки сердца в номере отеля «Метрополь», в Москве, в России, в двадцать первом веке. Хотя, скорее всего, моя смерть произошла не просто так. Очень уж вовремя случилась эта остановка сердца для кое-кого.

Белуму. Двадцать четыре года. Утонул в канале Либиль-хегалла, к северу от Вавилона, примерно три с половиной тысячи лет назад.

Я знал имя этого тела. Знал его жизнь. Воспоминания всплывали медленно, размыто, как старая пленка.

Детство в городе Сиппар. Отец Син-магир, мелкий землевладелец. Мать, умершая при родах. Школа писцов при храме Шамаша. Глиняные таблички, клинопись, стилос в руках. Запах мокрой глины и пыли. Учитель Ниднутум, бивший учеников тростниковой палкой за ошибки. Смерть отца. Дядя, гоняющий племянника по любому поводу. Годы нищеты, подработок писца за гроши. Одиночество.

Белуму был неудачником. Мягким, нерешительным, вечно сомневающимся. У него не было друзей, только знакомые. Не было женщин, он боялся подходить к ним. Не было денег, все уходило на еду и жалкий угол в чужом доме.

И вот он умер. Глупо. Случайно. Поскользнулся и утонул.

А я очнулся в его теле.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль острая, реальная.

Это не сон. Не галлюцинация. Не бред умирающего мозга.

Я здесь. В чужом теле. В чужом времени.

Попаданец.

Слово всплыло само собой. Я читал когда-то такие книжки, в самолете, от скуки, когда рейс задерживался. Истории про программистов и офисных клерков, которые попадали в прошлое или фэнтези-миры и становились героями. Магами. Воинами. Королями. Полная чушь, конечно.

Только вот я такой жизни не хотел. Я строил бизнес. Зарабатывал деньги. Трахал красивых женщин. У меня все было хорошо.

И вдруг раз, и я тут. В жопе мира. В набедренной повязке. Без гроша. В теле мертвого неудачника.

Я засмеялся. Тихо, зло. Смех получился хриплым, горло пересохло.

Ну что ж. Посмотрим. Если это реальность, значит, нужно приспосабливаться. Я всегда умел приспосабливаться.

Снова осмотрелся. Нужно выяснить, где я точно. Память Белуму подсказывала: канал Либиль-хегалла, к северу от Вавилона. Примерно дневной путь пешком до города. Рядом должны быть деревни: крестьяне, которые обрабатывают поля.

Вавилон. Древний чертов Вавилон. Навуходоносор. Законы Хаммурапи. Зиккураты. Глиняные таблички.

Я попытался вспомнить, что знал о том времени. Школьная программа давно выветрилась. Остались обрывки: Хаммурапи, царь, создавший свод законов. «Око за око, зуб за зуб.» Вавилонская башня, хотя это скорее библейская история. Висячие сады, их построили совсем недавно, кажется.

Воспоминания Белуму были полезнее. Он помнил цены. Зерно двенадцать сиклей за триста литров. Сикль это примерно восемь граммов серебра, если память не врет. Финики дороже, двадцать сиклей за ту же меру. Масло еще дороже. Ладан вообще на вес золота.

Помнил законы. Ростовщичество разрешено, но процент ограничен, двадцать процентов годовых на серебро, тридцать три на зерно. Штраф за превышение, потеря всей суммы долга.

Помнил ремесла. Гончары, ткачи, плетельщики корзин, кузнецы. Торговцы называются тамкары. Жрецы храмов Мардука, Иштар и Шамаша.

Помнил рынок. Белуму бывал там несколько раз, когда жил в Вавилоне и искал работу. Шум, толпа, запах специй и навоза. Торговцы, кричащие о своем товаре. Носильщики, таскающие мешки. Воры, шныряющие в толпе.

Все это было в голове, но размыто, будто через мутное стекло. Белуму не обращал внимания на детали. Он просто существовал, плыл по течению.

Я не такой.

Я встал на ноги. Закачался, голова снова закружилась. Видимо и вправду сильно ударился затылком о камень. Постоял, дождался, пока пройдет.

Осмотрел себя еще раз. Царапины на руках и ногах неглубокие, уже подсыхают. Синяк на правом бедре, темный и багровый. Болит при надавливании. Ребра вроде целые. Шея тоже. Голова раскалывается, но не так сильно, как вначале.

Живой. Целый. Относительно.

Нагнулся, зачерпнул воды из канала. Понюхал, пахнет илом и чем-то органическим. Не самая чистая вода. Но мне нестерпимо хочется пить. Язык прилип к небу, во рту словно песок.

К черту. Белуму пил из этого канала всю жизнь и не помер. Ну, до сегодняшнего дня.

Я выпил несколько глотков. Вода противная, с привкусом глины, но холодная. Облегчение почти мгновенное. Выпил еще. Умылся, убрав грязь с лица и рук. Вода стекала мутными струйками, оставляя на коже белесые разводы от соли.

Потом надел сандалии. Ремни жесткие, врезаются в кожу. Пришлось повозиться, пока разобрался, как их завязывать. Память Белуму подсказывала движения, пальцы двигались сами, как по привычке.

Встал. Сделал несколько шагов. Сандалии неудобные, но держатся. Земля под ногами горячая, солнце прогрело ее до состояния сковородки.

Пошел вдоль канала на юг. Память подсказывала направление. Вавилон там, за полями, за деревнями. Там люди. Там возможности.

Здесь возле дяди скряги и нищенской подработки писцом, мне терять нечего. Ничто меня здесь не держит.

Идти тяжело. Тело Белуму слабое, истощенное. Он питался плохо: ячменная каша, лепешки, изредка лук или финики. Мясо почти никогда. Мышцы ныли с непривычки. Ноги подкашивались.

Но я шел.

Солнце поднималось все выше. Жара нарастала. Пот лился ручьями, набедренная повязка прилипла к коже. Я остановился, снял ее, окунул в канал, отжал и снова надел. Мокрая ткань хоть немного охладила тело.

Пошел дальше.

Мимо полей. Ячмень колыхался на ветру, шуршал. Где-то вдалеке работали крестьяне, я видел силуэты, согнутые над землей. Они не обращали на меня внимания.

Мимо пальмовой рощи. Финики еще не созрели, зеленые гроздья свисали с верхушек. Под пальмами прохладнее, тень густая. Я остановился на минуту, отдохнул. Потом пошел дальше.

Мимо старого колодца. Каменное кольцо, обросшее мхом. Ворот скрипел. Я заглянул внутрь, на дне видна темная вода. Ведра нет. Двинулся дальше.

Думал на ходу.

Итак. Я Александр Громов. Или то, что от него осталось. В теле Белуму. В древнем Вавилоне. Примерно конец мая 580 года до н.э., месяц Симану по вавилонскому календарю (третий месяц года, соответствует маю-июню), судя по тому, что Белуму помнил про царя Хаммурапи как о живом правителе.

Почему это случилось? Без понятия. Случайность? Божественное вмешательство? Сбой в матрице? Не знаю и знать не хочу. Это вопросы для философов. У меня другие задачи.

Задача номер один: выжить. Еда, вода, крыша над головой. Закрыть базовые потребности. Без этого долго не протяну.

Задача номер два: заработать. Деньги здесь это серебро. Нужен стартовый капитал. Хотя бы пара сиклей.

Задача номер три: не светиться. Если кто-то заподозрит, что я не совсем Белуму, будут серьезные проблемы. Одержимость демонами, колдовство, здесь за такое убивают.

Задача номер четыре: разобраться с этим миром. Законы, обычаи и люди у власти. Кто чем торгует. Где деньги. Где подстерегает опасность.

Я усмехнулся. В прошлой жизни я начинал с нуля. В девяностых, в Тамбове, торговал барахлом на рынке. Потом открыл магазин. Потом второй. Потом сеть. Я умею строить с нуля.

Здесь сделаю то же самое.

Главное не торопиться. Не нарываться. Шаг за шагом. Сначала выжить. Потом заработать. Потом подняться.

А там посмотрим.

Впереди показалась деревня.

Сначала я увидел дым, тонкие серые струйки, поднимающиеся в неподвижный воздух. Потом крыши, плоские, крытые связками тростника, выцветшими от солнца до желтизны. Потом стены домов, глиняные кирпичи, высушенные на солнце, серо-коричневые, местами осыпающиеся.

Деревня маленькая. Домов семь, может восемь. Стоят хаотично, без всякого плана, кто где поставил, там и стоит. Между ними узкие проходы, утоптанная земля, на которой не растет даже трава. Пыль лежит толстым слоем, на каждом шаге поднимаются маленькие облачка.

Загоны для коз у дальнего дома. Животные жалобно блеют, толпятся в тени навеса. Вода в корыте почти высохла, на дне осталась только грязная лужица. Никто не спешит доливать.

Поле за деревней, жалкий клочок земли, может две тысячи квадратных локтей, не больше. Лук растет рядами, зелень вялая, засыхающая от жары. Канал для орошения проходит в десяти шагах, но воды в нем мало, уровень упал.

Значит, выше по течению кто-то перекрыл или отвел больше, чем положено. Тут вечные споры из-за воды. Белуму помнил такие, соседи ругались из-за каждой капли.

Запах стоял специфический. Навоз, моча животных, дым от очагов, где-то горел кизяк, сушеный козий помет, который здесь используют вместо дров. Еще пахло чем-то кислым, может, прокисшее молоко или забродившее зерно.

Тихо. Слишком тихо для дня. Люди прячутся от жары, самые умные сидят в домах, где хоть немного прохладнее. Но несколько фигур все же виднелись на улице.

Старик у ближайшего дома чинил рыбацкую сеть. Сидел на корточках в тени стены, пальцы двигались медленно, привычно.

Сеть дырявая, порванная в нескольких местах. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, глаза прищурены. Заметил меня, поднял голову. Долгий и оценивающий взгляд. Потом сплюнул в сторону и вернулся к работе. Чужак. Незнакомец. Не его дело.

Дети играли в пыли у другого дома, трое оборванцев лет по пять-шесть, голые и грязные. Гоняли палкой какой-то комок тряпья, изображая из себя воинов. Увидели меня, притихли и уставились.

Один схватил камень, сжал в кулаке. Готов кинуть, если покажется что я представляю опасность. Я прошел мимо, не глядя на них. Дети расслабились и вернулись к игре.

Женщина толкла что-то в ступке у третьего дома. Сидела на низенькой скамеечке, ступка стояла между коленями, большая, каменная, потертая от долгого использования. Пест поднимался и опускался мерно: бух, бух, бух. Ритмичный глухой звук. Толкла ячмень, судя по запаху. Мука для лепешек.

Я направился к ней.

Женщина старая. Лет шестьдесят, может больше, здесь люди быстро стареют. Лицо морщинистое, кожа темная, дубленая солнцем и ветром до состояния кожаной тряпки.

Волосы седые, тонкие, собранные в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились, свисали грязными космами. Одета в тунику из грубого льна, когда-то белую, теперь серую от стирок и времени. Подол порван, заштопан кое-как толстыми нитками. Руки жилистые, сильные, руки, привыкшие к тяжелой работе. На запястьях браслеты из дешевой бронзы, позеленевшие от окисления.

Рядом с ней стоял кувшин. Глиняный, обожженный, с узким горлом и двумя ручками. На боку трещина, замазанная смолой. Кувшин почти полный, вода плескалась внутри, когда женщина случайно задевала его локтем.

Я остановился в двух шагах от нее.

— Воды дашь? — спросил я.

Голос прозвучал хрипло. Горло пересохло так, что говорить больно.

Женщина не подняла головы. Продолжала толочь ячмень. Бух. Бух. Бух.

Я подождал. Молчание затягивалось.

— Воды дашь? — повторил я громче.

Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня. Глаза маленькие, темные и жесткие. Взгляд недобрый.

— Нет, — сказала она коротко. Голос хриплый, как наждачная бумага по дереву.

Вернулась к работе. Бух. Бух.

Я стоял, глядя на нее. Ждал продолжения. Объяснения. Его не последовало.