Торговец 2: расцвет Вавилона

Прошел месяц. Тридцать дней, плотных, ровных, без сбоев.

Конвейер работал. Каждое утро повозка с амфорами уезжала от мастерской Иддин-Мардука. Пять штук Син-лике-уннинни, десять Набу-аххе-иддину, пятнадцать Шамаш-шум-укину. Тридцать амфор, пятьдесят семь сиклей выручки, семнадцать чистыми. Каждый день.

Масло в Эсагилу. Первая поставка принята, вторая через две недели, Набу-эриш вышел на полный объем, десять мин в неделю, кунжут просох, обжарен, уже отжат. Вдова дает три мины. Иби-Сума из Куты приплыл во второй раз, я купил еще пять мин про запас.

Все движется. Все считается. Все записано на табличках, аккуратно, стилусом, клинописью, выученной еще прежним Белуму и доработанной привычкой к бухгалтерии из другой жизни.

Вроде все прекрасно. Но меня кое-что беспокоило.

Мастерская Иддин-Мардука работала на пределе.

Я видел это каждое утро, когда приезжал за амфорами. Шамаш-иддин поднимал голову от круга, лицо усталое, глаза красные от ночного обжига. Ибни-Адад месил глину с утра до темноты, ладони стерты до мяса, заклеены мокрыми тряпками. Сам Иддин-Мардук сидел на скамье, больные руки на коленях, и лепил шесть-семь амфор в день на чистом упрямстве, морщась при каждом повороте круга.

Тридцать амфор. Потолок. Выше не прыгнуть.

А покупатели уже спрашивали больше. Шамаш-шум-укин, здоровяк с медвежьими руками, намекнул, что у него появился новый заказчик из дворцовой кладовой, нужны еще десять амфор в день. Син-лике-уннинни, толстяк с веером, хотел семь вместо пяти.

Итого спрос на сорок-сорок две амфоры, а производство давало только тридцать. Разница минимум двенадцать штук ежедневно. Двенадцать амфор, растворяющихся в воздухе, потому что их некому вылепить.

Я пришел к Иддину рано, до рассвета. Небо серое, канал в тумане, петухи орут за стенами.

Мастерская уже не спала. Печь догорала после ночной загрузки, кирпичи розоватые, теплые, пахло кизяковым дымом и горячей глиной. Шамаш-иддин сидел за кругом, крутил ногой диск, формовал амфору. Руки по локоть в мокрой глине, стенки сосуда росли под ладонями ровно и быстро.

Я сел на скамью у стены. Молча. Смотрел.

Круг вращался. Деревянный диск на каменной оси, простая конструкция, не менявшаяся тысячелетиями. Верхний диск рабочий, на нем глина.

Нижний маховой, тяжелее, но недостаточно тяжелый. Мастер разгонял его ногой, левая ступня толкала обод, круг набирал скорость. Три-четыре оборота, потом замедлялся. Снова толчок ногой. Еще три-четыре оборота. Замедление.

Каждый раз, когда нога толкала диск, руки на долю секунды теряли контроль. Тело дергалось, плечо уходило чуть вправо, ладони отклонялись от ритма.

Стенка амфоры получала невидимое утолщение в одном месте, истончение в другом. Шамаш-иддин компенсировал это опытом, пальцы выравнивали погрешность на следующем обороте.

Но время уходило. Каждая амфора требовала шестнадцать-восемнадцать толчков ногой. Каждый толчок потеря секунды.

Тринадцать амфор в день у одного мастера. Тринадцать, потому что нога устает к полудню, колено ноет, икра деревенеет.

К вечеру Шамаш-иддин хромает. Ибни-Адад, подмастерье, месит глину и подносит, за круг садится редко, руки еще не те, лепит семь-восемь амфор, кривоватых, половина уходит в брак.

Проблема не в руках. Проблема в круге.

Я встал. Подошел ближе. Шамаш-иддин покосился, но не остановился. Амфора вырастала, стенки загибались внутрь, горлышко формировалось.

— Подожди, — сказал я.

Он поднял голову. Круг замедлился, остановился.

— Нижний диск, — сказал я. — Сколько он весит?

Шамаш-иддин посмотрел вниз. Маховой диск деревянный, толстый, из цельного куска пальмового ствола, обтесанный в круг. Потемневший от масла и грязи, с выщербинами по ободу.

— Не знаю, — ответил он. — Тяжелый. Пальмовый.

— Покажи.

Он слез с табурета. Я присел на корточки, заглянул под рабочий стол. Нижний диск крепился к оси, вертикальному каменному штырю, входящему в гнездо на полу. Штырь каменный, отполированный, скользкий от масла. Конструкция простая, верхний диск вращается вместе с нижним, на одной оси.

Я обхватил нижний диск руками. Приподнял край. Тяжелый, но не настолько, как требуется. Для дерева солидный. Для маховика легкий.

— Камень, — сказал я. — Нужен каменный диск вместо деревянного. Или надо привязать камни по ободу.

Шамаш-иддин нахмурился. Широкие брови сошлись к переносице.

— Зачем?

— Тяжелый диск дольше крутится, — ответил я. — Толкнул ногой и забыл. Десять оборотов вместо четырех. Руки не теряют ритм, нога отдыхает. Меньше толчков, ровнее стенки амфор, быстрее лепка.

Он смотрел на меня, как на человека, объясняющего козе правила торговли.

— Деревянный круг работает, — сказал он. — Отец на таком работал. Дед на таком же делал.

— И сколько амфор в день делал твой дед? — спросил я.

Шамаш-иддин открыл рот. Закрыл.

— Тринадцать, — сказал он. — Может, четырнадцать.

— Столько же, сколько ты.

Молчание. Из глубины дома послышался кашель Иддин-Мардука, хриплый, утренний. Потом шарканье. Старик появился в дверном проеме, худой, сгорбленный, руки прижаты к груди.

— Что тут? — спросил он, щуря слезящиеся глаза.

— Белуму хочет утяжелить круг, — ответил Шамаш-иддин. Голос нейтральный, без издевки, но и без энтузиазма.

Иддин-Мардук подошел ближе. Посмотрел на меня. Потом на круг. Потом снова на меня.

— Зачем? — спросил он. Тот же вопрос, те же интонации.

Я не стал повторять объяснение. Вместо этого огляделся. У дальней стены лежала куча битого кирпича, оставшегося от починки печи. Нашел два куска, увесистых, каждый размером с кулак. Обожженный кирпич, плотный и тяжелый.

— Веревка есть? — спросил я.

Ибни-Адад, внук, подросток с острым лицом, вылез из-за штабеля мокрых заготовок. Молча протянул кусок пеньковой веревки, толстой, засаленной.

Я привязал оба куска кирпича к ободу нижнего диска, на противоположных сторонах, крепко, двойным узлом. Подергал. Держатся.

— Попробуй, — сказал я Шамаш-иддину.

Он сел за круг. Посмотрел на привязанные камни с выражением человека, пробующего незнакомую еду в чужом городе. Поставил левую ступню на обод. Толкнул.

Круг пошел. Тяжелее, чем обычно, начальное усилие больше. Шамаш-иддин толкнул сильнее. Диск набрал обороты. Камни на ободе мелькнули, бурая полоса, размазанная в движении. Круг крутился. Крутился. И снова крутился.

Шамаш-иддин убрал ногу. Ждал. Круг не собирался останавливаться. Семь оборотов, восемь, девять. Только на десятом скорость начала падать, и то едва заметно.

Он посмотрел на отца. Иддин-Мардук стоял у стены, руки сложены на груди, рот приоткрыт.

Шамаш-иддин бросил комок глины на верхний диск. Руки легли привычным жестом, ладони обхватили вращающуюся массу.

Глина пошла вверх, ровно, послушно. Стенки выросли за секунды, гладкие, одинаковой толщины, без утолщений, без провалов. Нога не вмешивалась. Руки не дергались. Только вращение, ровное, мощное, как течение реки.

Первая амфора появилась за десять минут. Обычно требовалось четырнадцать-пятнадцать.

Шамаш-иддин срезал ее ниткой. Поставил на доску. Посмотрел. Стенки ровнее, чем обычно. Горлышко аккуратнее. Ручки он еще не приладил, но корпус безупречный.

Ничего не сказал. Бросил следующий комок.

Я стоял и смотрел. Иддин-Мардук тоже стоял и смотрел. Ибни-Адад, присев на корточки, смотрел снизу вверх, рот приоткрыт, глаза круглые.

Вторая амфора. Девять минут.

Третья. Восемь.

Шамаш-иддин вошел в ритм. Нога толкала диск раз в минуту, легким касанием, не ударом. Камни на ободе придавали вращение, также как течение реки несет лодку. Руки мастера работали непрерывно, без пауз, без рывков. Глина слушалась.

К четвертой амфоре на его лице появилось нечто. Не улыбка, нет, Шамаш-иддин не из тех, кто улыбается.

Скорее, удивление, перетекающее в понимание. Мастер почувствовал разницу телом, не головой. Колено не болит. Икра не деревенеет. Плечо не дергается. Руки делают то, для чего созданы, а нога почти отдыхает.

— Камни, — сказал он, не отрываясь от работы. Одно слово. Без вопроса, без восклицания. — Кто бы мог подумать! Как же я сам не додумался!

— Камни, — подтвердил я.

Иддин-Мардук подошел ближе. Присел, кряхтя. Заглянул под диск. Посмотрел на привязанные куски кирпича, мелькающие на ободе. Потрогал веревку.

— Хм, — сказал он.

Содержательный комментарий.

К полудню Шамаш-иддин вылепил восемь амфор. Обычно к полудню он делал шесть, от силы семь. На два больше. При том же усилии, при той же глине, при том же круге. Только с двумя кусками кирпича на ободе.

— Сколько сделаешь до вечера? — спросил я.

Шамаш-иддин вытер руки о мокрую тряпку. Посмотрел на ряд заготовок, стоящих на досках вдоль стены. Прикинул.

— Девятнадцать, — сказал он. — Может, двадцать.

Девятнадцать. Против тринадцати. Шесть дополнительных амфор от одного мастера. В день.

Я достал из-за пояса табличку, маленькую, мягкую, носил с собой для записей. Стилус тонкий, бронзовый, купленный у писца за три зерна. Вдавил клинья в глину.

Трое мастеров. Шамаш-иддин сделает девятнадцать. Иддин-Мардук, даже с больными руками, на утяжеленном круге осилит двенадцать вместо прежних шести-семи. Ибни-Адад, подмастерье, пока слабый, но на новом круге сможет сделать десять, если не двенадцать. Итого я могу получить от сорока одной до пятидесяти амфор в день. Против прежних тридцати.

А если не привязывать битый кирпич на веревке, а заказать настоящий каменный диск? Тяжелый, ровный, из известняка, обтесанный камнерезом? Инерция удвоится. Обороты вырастут. Производительность повысится еще на две-три амфоры сверху.

Пятьдесят пять амфор в день. Текущие покупатели берут тридцать. Остаток двадцать пять. Двадцать пять амфор, лежащих во дворе без дела.

Двадцать пять лишних амфор это не проблема. Это возможность.

Иддин-Мардук сидел на скамье и жевал лепешку, макая в кунжутное масло. Рядом стоял кувшин ячменного пива, кислого и теплого. Я сел напротив.

— Нужно снизить цену, — сказал я.

Старик перестал жевать. Посмотрел на меня, как на человека, предложившего выбросить серебро в канал.

— Снизить?

— С одного и три десятых до одного и десять. Для меня. Продажная цена покупателям тоже снизится с одного и девяноста пяти до одного и шестидесяти.

— Один и шестьдесят? — Иддин-Мардук отложил лепешку. — Это ниже, чем любой перекупщик в городе. Нергал-ушезиб продает по два с половиной. Мелкие торговцы по два. Ты хочешь по одному и шестьдесят?

— Хочу.

— Зачем? Зачем продавать дешевле, когда и так покупают?

— Потому что тридцать амфор в день мне мало, — ответил я. — А пятьдесят пять в самый раз. У тебя двадцать пять лишних. Каждый день. Мне их некуда пристроить, пока цена остается высокая. Покупатели у Нергала-ушезиба, у мелких торговцев, им незачем переходить ко мне, разница в три десятых сикля не стоит хлопот. А вот разница в три четверти сикля стоит. Один и шестьдесят вместо двух с половиной. Торговец маслом, виноторговец, пивовар, любой из них считает деньги. При одном и шестидесяти они побегут ко мне сами.

Иддин-Мардук молчал. Пальцы нервно крошили лепешку, крупные сухие крошки падали на колени.

— А мой доход? — спросил он.

— Считай, — сказал я. — Сейчас ты продаешь мне тридцать амфор по одному и три десятых. Тридцать девять сиклей в день. При новой цене, один и десять, пятьдесят пять амфор это будет шестьдесят и пять десятых. На двадцать один сикль больше в день. Даже с меньшей ценой за штуку.

Иддин-Мардук считал. Губы шевелились, пальцы загибались. Лепешка осталась забытой.

— Шестьдесят… — пробормотал он.

— Шестьдесят и пять десятых, — поправил я. — Ежедневно. И это при том, что ты платишь сыну и внуку столько же, как раньше. Расход на глину и кизяк вырастет, но незначительно. Чистая прибыль тебе около пятидесяти сиклей в день. Против прежних двадцати восьми. Почти вдвое больше.

Старик замолчал надолго. Допил пиво. Поставил кувшин. Посмотрел на двор, на амфоры, на сына, формующего очередной сосуд с ровностью, недоступной прежнему кругу.

— Ладно, — сказал он. — Один и десять. Но каменный диск за твой счет.

— За мой, — согласился я. — Закажу у камнереза к завтрашнему дню.

Я встал. На пороге мастерской остановился. Шамаш-иддин лепил четырнадцатую амфору за день, и солнце еще не перевалило зенит.

Круг вращался ровно, мощно, два куска обожженного кирпича на веревке мелькали бурой полосой. Простое решение. Два камня и веревка. Ничего, чего не придумали бы и без меня. Через век, через два. Или никогда, потому что дед так делал, и отец так делал, и зачем что-то менять.

Двадцать пять лишних амфор в день по одному и шестидесяти это сорок сиклей выручки. Минус двадцать семь с половиной на закупку. Минус повозка, носильщик, стражник. Чистыми десять-одиннадцать сиклей дополнительно. К прежним семнадцати.

Итого двадцать семь-двадцать восемь сиклей ежедневно с амфор. Плюс масло для Эсагилы. Плюс то, что еще не придумано.

Но пятьдесят пять амфор предел для одной мастерской. Три мастера, два круга, одна печь. Дальше не прыгнуть.

А спрос при одном и шестидесяти вырастет. Быстро. Торговцы маслом, пивовары, виноделы, все хотят дешевую тару. Один и шестьдесят ниже любого предложения на рынке, Нергал-ушезиб со своими двумя с половиной будет рвать бороду.

Нужны еще мастера. Два-три гончара с хорошими руками, со сноровкой, без контрактов с Нергалом. Поставить им такие же круги с каменными маховиками.

Платить напрямую, по одному и десяти за амфору. Дешевле, чем они получают у перекупщиков, но объем стабильный и гарантированный. Каждый мастер дает девятнадцать-двадцать амфор в день. Три мастера сделают шестьдесят. Плюс мастерская Иддина будет делать пятьдесят пять. Итого сто пятнадцать амфор ежедневно.

Через месяц я заберу половину рынка амфор в квартале. Через три подо мной будет весь город.

Я шел по улице Кузнецов, мимо стучащих молотков, мимо горнов, мимо красных искр, летящих из-под наковален. Утреннее солнце поднялось на три кулака, тени укоротились, жара подступала.

Но для всего этого нужны ноги. Не мои.

Нужен человек, быстрый, ловкий, надежный, расторопный, умеющий бегать по городу с поручениями, торговаться с повозчиками, следить за поставками, не воровать серебро из мешка и не болтать лишнего на рынке. Помощник. Правая рука. Человек, которому можно поручить три дела одновременно и не проверять каждое.

Пока я делаю все сам. Утром к гончару, днем развожу амфоры, вечером проверяю масло, ночью считаю. Один человек, занят двадцать четыре часа в сутках, из них шесть на сон, если повезет. Конвейер работает, но конвейерщик один. Любой сбой, болезнь, задержка, случайность, и цепь рвется.

Нужен помощник. Завтра. Не послезавтра.

Но это завтра. А сегодня надо сделать каменный маховик. Камнерез в квартале ювелиров, заказ на диск из известняка, ровный, тяжелый, с отверстием по центру. Три-четыре сикля, два дня работы. Мелочь, окупится за полдня.

Я прибавил шагу. Солнце жгло затылок. Вавилон гудел вокруг, равнодушный и бесконечный.

Одновременно думал, где найти помощника.

Можно в писцовой школе. Младшие писцы после обучения часто не находят места при храме или дворце, мест мало, конкуренция высокая. Сидят без работы, хотя умеют считать, читать таблички, составлять договоры.

Я уже знаю этот мир через Бел-ибни. Можно попросить того же Бел-ибни указать на кого-то способного, но невезучего, такого, кому нечего терять и есть что доказать. Минус - писец умеет работать с табличками, но не умеет торговать и договариваться с ремесленниками.

Другой вариант найти на рынке бывшего помощника разорившегося тамкара. Крупные торговые дома иногда рушатся: долги, неурожай, конкуренты.

Помощники таких тамкаров оказываются на улице с опытом, но без хозяина. Знают рынок изнутри, умеют вести переговоры, знают цены и людей. Я могу расспросить Эа-иддина, тот через поручительства видит весь деловой мир города и знает, кто недавно потерял место.

Самый опытный вариант, но такой человек может иметь связи с бывшим хозяином или его кредиторами. И потом может использовать эти связи против меня, когда освоится.

Также можно поискать в портовом квартале. Морские торговцы это люди, которые гоняют небольшие лодки между городами, умеют договариваться, считать быстро, оценивать людей за минуту, иначе на реке не выжить.

Я уже бывал в портовом квартале, когда искал масло. Там всегда есть молодые, амбициозные, которым тесно в лодке и которые хотят осесть на берегу. Правда, такие люди привыкли к свободе и могут уйти при первой выгодной оказии.

Еще я могу пойти к Шамат и действовать через таверну.

Таверна это лучшая биржа труда в Вавилоне. Через нее проходят все, ремесленники, торговцы, писцы, бывшие солдаты, люди без места и с местом.

Шамат за годы работы знает лично половину квартала. Я приду не с просьбой, а с описанием, нужен такой-то человек, с такими-то качествами. Плюс в том, что Шамат не посоветует ненадежного, она меня знает и постарается помочь.

И в конце концов, можно поискать среди гончаров, взять какого-нибудь старшего сына разорившегося мастера

В гончарном квартале я уже свой человек. Там всегда знают, у кого плохи дела. Если мастерская закрылась из-за долгов или болезни хозяина, старший сын часто остается без дела, руки есть, своего круга нет, капитала нет.

Такой человек знает производство изнутри, понимает язык гончаров, умеет отличить хорошую амфору от плохой с одного удара костяшкой. Для экспансии на рынке амфор это особенно ценно, он сразу говорит с мастерами как свой. Минус в том, что у него может не хватить торговой жилки.

Я шел дальше и наконец придумал, как быть.