Торговец памятью (реквием по себе)

ТОРГОВЕЦ ПАМЯТЬЮ

(реквием по себе)

Пролог

Дождь в Нижнем Городе пахнет ржавчиной, жжёным пластиком и тем неуловимым кисловато-сладким ароматом, который источают «пустые» — люди, чей мозг окончательно забыл команду «дышать».

Лойс знал этот запах лучше, чем собственное отражение, хотя избегал зеркал. В мутном алюминии стен отражалось нечто промежуточное — человек-функция, существо, чья душа давно разменяна на чипы и раздёргана по чужим черепным коробкам.

— Торговец счастьем, — усмехались пьяные клиенты.

— Торговец смертью, — поправлял он, уходя, не оборачиваясь.

Правда была горше: он торговал забвением, а забвение — это единственная валюта, которая никогда не обесценивается. Люди готовы продать что угодно: первый крик ребёнка, лицо матери, вкус утреннего кофе в постели с любимой. Лишь бы не чувствовать боли здесь и сейчас.

Торговец памятью принимал любые воспоминания. Ему было плевать, кто покупает счастливое детство, чтобы заглушить тоску по уродливому настоящему, или продаёт последний поцелуй матери ради дозы забвения. Его дело — транзакция. Чистый обмен. Никакой морали.

Квартал Мёртвых Снов просыпался поздно. Солнце, пробиваясь сквозь многотонные фильтры атмосферных станций, заливая улицы мутным, больным светом — так светит лампа дневного освещения в камере смертников. Здесь жили те, кто продал всё, что имел.

Старик сидел в нише между мусорным контейнером и стеной, голова запрокинута, дождь заливает открытый рот. «Пустой», окончательно и бесповоротно. Интересно, что он продал в последнюю очередь? Лицо жены? Первый крик ребёнка? Или просто солнечное утро, каких в его жизни было всего ничего?

Лойс присел на корточки, провёл быстрый, профессиональный обыск карманов засаленного плаща: дешёвый ридер, горсть мусора, пустые холдеры… и «золотой»… Он замер. Такие чипы он видел три раза в жизни. Они предназначены для полного погружения в капсулу времени в высшем разрешении. Такие могли быть только у миллиардера, решившего сохранить лучшие моменты для вечности. Стоимость одного равнялась цене небольшого дома в Верхнем Городе. Откуда этот чип у бездомного старика?

Торговец памятью повертел чип в пальцах. На корпусе — ни маркировки, ни подписи. Только гравировка на торце, почти стёртая: одно слово. Он поднёс чип к глазам, сощурился: Arno.

Сердце Лойса забилось чаще. Воровать у мёртвых считалось самым страшным грехом среди людей его круга, считалось, что память должна уходить в утиль, в переработку, в никуда. Взять чип из рук трупа — значит подписать себе приговор, но многие этим пренебрегали… Он сунул чип в карман и пошёл прочь. Дождь усиливался, смывая в стоки последние следы человека, которого звали Арно…

* * *

Дома Лойс долго сидел на койке, глядя на чип.

Его конура располагалась под самой крышей небоскрёба: три метра в длину, полтора в ширину. Внутри — продавленная койка, стол и встроенный холодильник. Окно выходило в вентиляционную шахту, поэтому он давно забыл, что такое небо. Впрочем, он не хотел помнить. Небо в Нижнем Городе — это серое пятно, натянутое на каркас из труб и эстакад.

Лойс ненавидел море. Нет, не так — он не знал, что такое море. Вся его жизнь прошла в каньонах улиц, под вечным гудом дронов. Вода в его мире была либо ржавой в трубах, либо ядовитой в каналах.

Любопытство — порок, который на бирже чувств котируется выше жадности.

— Один раз, — сказал торговец памятью вслух. — Просто из любопытства

Он лёг на койку, вставил чип в считыватель и закрыл глаза…

Мир взорвался синим.

Первое, что Лойс ощутил, — невесомость тела, ставшего лёгким, как пузырёк газа. Второе — свет, но не яркий, режущий глаза неон вывесок и не тусклый свет экранов, а живой, жидкий свет, пронизанный золотом. Он лился сверху, сквозь толщу воды с открытыми глазами, беззвучно крича всеми клетками тела...

Он плыл. Настоящий, живой океан обтекал его кожу, ласкал, целовал миллионами солёных губ. В бесконечной синей бездне проплывали тени рыб — огромных, размером с человека, и крошечных, сверкающих, как россыпи монет. Они не боялись, принимая его за своего.

А потом — выдох, толчок ногами, и…

Воздух.

Лойс вынырнул, запрокинул голову и захохотал. Смех вырвался из груди сам, непроизвольно, как чихание. Торговец памяти лежал на спине, раскинув руки, покачиваясь на волнах. Солнце — живое и горячее — жгло веки сквозь сомкнутые ресницы. А потом он увидел горизонт. Там, далеко-далеко, где вода встречалась с небом, не было ничего: ни вышек, ни труб, ни эстакад, только абсолютно чистая, совершенная линия, разделяющая два бескрайних синих пространства…

Наконец, Лойс вдохнул полной грудью. Воздух пах солью, рыбой, водорослями и ещё чем-то неуловимым, что, наверное, и называется счастьем.

«Арно, — подумал он, — как ты мог променять это на Нижний Город? Как мог продать такую красоту?»

Ответа не было. Только волны мерно дышали, накатывая на берег, которого он ещё не видел, но уже чувствовал всем телом…

3. Заражение

Лойс очнулся через три часа.

Считыватель пищал, требуя перезагрузки. Губы торговца пересохли, на языке — привкус соли. Он провёл рукой по лицу — мокрое, то ли слёзы, то ли пот, то ли всё ещё ощущение океанских брызг.

— Выключить, — приказал он вслух, но пальцы сами потянулись к чипу. Вытащить, спрятать и никогда больше…

Он не вытащил.

Пролежал ещё час, уставившись в потолок, и перед глазами всё ещё стояло то синее небо, а серое, закопчённое пространство каморки казалось теперь невыносимым…

Лойс вдруг остро, физически ощутил запах своей кожи, застоявшегося пота, дешёвого синтетического белья и той особой вони нищеты, которая не выветривается никогда.

— Завтра, — пообещал он себе. — Завтра я его перепродам и заработаю кучу бабла.

Не продал…

На четвёртый день он перестал выходить на связь. Клиенты звонили, слали сообщения, угрожали, но ему было всё равно. Торговец памятью лежал на койке и жил в море. Он уже выучил все оттенки синего: утром у берега вода изумрудная, а к полудню становится густо-синей, почти чёрной. Знал, что рыбы приплывают кормиться на рассвете, а дельфины играют на закате. Знал, что девушку Арно зовут Лин, у неё веснушки на плечах и смешная привычка заправлять волосы за ухо, когда смущалась. Помнил, как пахла её кожа после моря — солью и сладким маслом, которым она мазалась от солнца. Помнил, как они занимались любовью в воде на закате, и тёплые волны ласкали их тела, слившиеся в одно. Помнил вкус вина — терпкий, чуть горьковатый, с нотками летних трав…

Проблема пришла незаметно.

В то утро Лойс проснулся и не смог вспомнить, какой сегодня день. Поначалу это его не испугало — он редко помнил даты, но когда встал и подошёл к холодильнику, его рука замерла над сенсорной панелью — он забыл, как включается плита. Смотрел на знакомые кнопки, и они казались ему иероглифами. Лойс в панике начал давить наугад, но ничего не происходило. Тогда он ударил кулаком по панели, проломив пластик, и завыл — протяжно, по-звериному.

Это был не его вой. Лойс никогда не выл из-за еды. Это выл Арно, не умеющий обращаться с техникой, потому что всю жизнь готовил на открытом огне, закапывая рыбу на пляже в горячий песок.

Лойс выдернул чип. Дрожащими руками положил на стол. Отошёл в угол, сел на пол, обхватил голову руками.

— Я — Лойс, — зашептал он. — Я родился в Нижнем Городе. Мою мать звали… звали…

Он не помнил имени матери, но помнил, как пахнут волосы Лин после купания. Помнил, как поёт ветер в скалах на закате, помнил, каково это — нырнуть с обрыва и лететь вниз, в синеву, чувствуя, как сердце замирает от восторга, но имени матери — не помнил.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Торговец памятью подполз к столу, схватил чип и швырнул его в стену. Тот отскочил и закатился под койку.

Лойс уткнулся лицом в пол и заплакал. Теперь слёзы были настоящими — горькими, его собственными. Он плакал по себе, так как его больше не существовало…

4. Зараза

Конопатый пришёл через неделю.

Торговец памятью сидел на полу и смотрел на стену. На выцветших обоях проступило влажное пятно, удивительно похожее на очертания материка, если смотреть с высоты птичьего полета. Уже час он пялился на это пятно, он видел береговую линию...

Дверь слетела с петель с одного удара.

— Тва-а-арь! — Конопатый ворвался в комнату, размахивая ножом. Его перекошенное злобой лицо напоминало маску древнего демона. — Где товар? Где мои бабки, падаль?! Ты думал, я не найду? Думал, можно кидать Конопатого?

Лойс медленно повернул голову. Его глаза были пусты, но в зрачках мелькнуло что-то живое, синее.

— Ты когда-нибудь видел закат над океаном? — тихо спросил он. Его голос звучал странно, с певучими, нездешними интонациями. — Солнце садится прямо в воду. Огромное, красное, и вода вокруг него становится золотой. А когда солнце касается горизонта… ты слышишь шипение. Словно мир остывает.

Конопатый опешил, и тут же ткнул торговца памятью ножом в плечо — чисто для острастки, чтобы привести в чувство.

— Ты рехнулся, псих? Я тебя сейчас…

Лойс даже не вскрикнул, только посмотрел на кровь, выступившую на рубашке, и на лице его отразилось удивление. Он провёл пальцем по ране, поднёс к губам, лизнул.

— Солёная, — произнёс он. — Как море.

Конопатый отшатнулся. От торговца памятью веяло чем-то неправильным, чужеродным. Так пахнет от «пустых», но они молчат и смотрят в одну точку, а этот говорил, и глаза его пылали.

— Чипы где? — спросил Конопатый уже тише, сжимая нож.

Лойс показал пальцем под койку. Конопатый, не опуская ножа, нагнулся, пошарил рукой и вытащил «золотой». Остальные чипы его не интересовали.

— Это что? — он повертел носитель в пальцах. — Золотой? Откуда у тебя…

— Там море, — прошептал торговец памятью. В его голосе была такая тоска, что у Конопатого мурашки побежали по спине. — Настоящее море. Ты увидишь.

Конопатый хмыкнул. У него был походный ридер — дешёвка, но для быстрого просмотра сойдёт. Он сунул чип в слот, прижал наушник к уху, чтобы послушать запись. Секунду стоял неподвижно. Потом глаза его расширились. Дыхание остановилось. Нож выпал из ослабевших пальцев и звякнул о бетонный пол.

— Твою мать… — выдохнул Конопатый.

Он уже не видел ни спятившего торговца памятью, ни вонючей каморки, ни дыры в стене. Он стоял по колено в прибое, тёплая вода ласкала его икры, ветер, пахнущий солью и свободой, трепал волосы, а вдали, на линии горизонта, солнце медленно погружалось в океан, окрашивая небо в цвета, которым нет названия...

Лойс улыбнулся. Медленно поднялся, чувствуя, как ноет проколотое плечо. Подобрал нож. Посмотрел на застывшее лицо Конопатого — на этом грубом, изуродованном шрамами лице сейчас была блаженная, почти детская улыбка.

— Оставайся, — сказал он. — Там хорошо.

И вышел, оставив дверь открытой…

5. Горизонт

Он шёл по городу, а тот тёк мимо, словно мутная вода. Прохожие шарахались от оборванца с безумными глазами и кровавым пятном на плече. Дроны наблюдения следили за ним равнодушными огоньками камер. Где-то гудели поезда, люди ехали на работу, с работы или просто в никуда…

Он ничего не замечал. Его целью был горизонт, но в этом городе не было горизонта. Куда ни глянь — всюду стены, башни, эстакады, рекламные щиты, перекрывающие небо. Город казался лабиринтом, из которого нет выхода, потому что выход — это пустота, а её здесь боялись больше смерти.

Он шёл к окраине. Интуиция или память Арно вели его к месту, где заканчиваются дома и начинается ничто.

Он забыл своё имя. Совсем. Пытался вспомнить — и не мог. В голове всплывало лишь «Арно», но он знал, что это не его имя, а кого-то другого, кого больше нет. Человек, торгующий чужими воспоминаниями, сам оказался пленником красивой иллюзии.

Стыдился ли он? Возможно, должен был, но чувство стыда затерялось вместе с именем и прошлой жизнью. Осталась только тоска. Огромная, как океан, солёная, как его вода, бескрайняя, как горизонт, которого он никогда не увидит…

6. Окраина

Здесь кончались дома, и начиналась Зона Отчуждения — болота, куда десятилетиями сливали отходы. Ржавая вода, покрытая радужной плёнкой химикатов. Из жижи торчат остовы затопленных машин, похожие на скелеты допотопных чудовищ. Вонь стояла невыносимая. Даже дроны сюда не залетали — боялись коррозии.

Торговец памятью остановился на берегу. Перед ним простиралась мутная, безжизненная жижа, простирающуюся до самого горизонта. Его глаза наполнились слезами, но он видел не это. Сознание, почти растворившееся в чужих воспоминаниях, делало последние попытки, накладывая образы на реальность, стремилось спасти хозяина от безумия единственным доступным способом — превратить безумие в красоту.

Он наблюдал, как ядовитая пена превращается в белые барашки волн. Как ржавые остовы машин постепенно становятся прибрежными скалами, изъеденными ветром и водой. Как мутная жижа обретает лазурный оттенок, становится прозрачной, чистой и живой.

Он слышал шум прибоя, чувствовал запах соли. Знал: там, вдали, где вода встречается с небом, его ждёт Лин. Она стоит по колено в прибое, и ветер треплет её волосы, и на губах у неё солёный вкус его поцелуев.

— Я всё помню, — прошептал он и шагнул вперёд.

Холодная, липкая жижа обожгла ноги, но он не заметил этого, шёл, погружаясь всё глубже. Ржавая вода дошла до колен, до пояса, до груди... Она была ледяной, отвратительной, ядовитой, но для него — тёплой и ласковой.

— Арно! — позвал он. Или его позвала Лин? Он уже не различал.

Где-то позади, в городе, завыли сирены. Вероятно, Конопатый всё ещё стоял с чипом в ухе, и его уже начали искать. Приедут медики, вытащат и сожгут чип, промоют мозги, а может, и не вытащат. Конопатый так и останется стоять, с улыбкой на лице, глядя в пустоту...

Торговцу памятью было всё равно... Вода поднялась до подбородка. Он плыл. Его слабое и израненное тело вдруг наполнилось невероятной лёгкостью. Он стремился к горизонту, который с каждой секундой приближался всё ближе.

— Я иду, — прошептал он. — Я иду, Лин…

Последнее, что он увидел, перед тем как мутная вода сомкнулась над головой, была линия. Та самая идеальная линия, где небо встречается с морем.

Чистая.

Совершенная.

Его.

Эпилог. Соль

Утром волны вынесли тело на берег. Оно лежало лицом вниз, наполовину в воде, наполовину на илистом берегу. Дрон-уборщик, пролетая мимо, равнодушно зафиксировал труп и передал координаты в утилизационный центр. Ещё один «пустой» забывший себя. Таких здесь сотни.

Если бы кто-то подошёл ближе, перевернул тело и заглянул в лицо… На губах утопленника застыла улыбка. Улыбка человека, который наконец-то добрался до дома.

Соль на его губах была не от промышленных стоков, или, может, и от них тоже, но он этого уже не знал. Он плыл в бесконечной, живой, дышащей синеве, и Лин ждала его на берегу, и солнце садилось в океан, и рыбы выпрыгивали из воды, сверкая чешуёй на закате.

Чип с гравировкой Arno так и остался лежать в ухе Конопатого. Забравшие его санитары, удивлялись: почему у этого бандита, известного своей жестокостью, такое блаженное выражение лица? Они промыли ему мозги, стёрли чужую память. Конопатый вернулся в реальность — злой, голодный, живой, а Лойс остался в море, которое украл…

* * *

Где-то далеко, за много километров от Нижнего Города, океан дышал, накатывая волны на пустынный берег, и в этом дыхании слышалось имя.

Тихое. Соленое. Настоящее.

Лойс…

Но никто его не слышал.

Только ветер.

Только память.

Только море.