Торговец временем: Ученик Асклепия

Город у подножия гор просыпался медленно и неохотно, как пациент после тяжелой ночи. Леонид Фаров, стоя у окна, наблюдал, как туман цепляется за сосны на склонах. В воздухе висела осенняя прохлада и стойкий запах хвои, смешанный с далеким дымком из труб. Размеренная, знакомая до боли картина.

Его жизнь была такой же размеренной – путь от скромной квартиры в панельной пятиэтажке до районной больницы он мог пройти с закрытыми глазами. Сегодняшнее утро ничем не отличалось от предыдущих: тот же горький чай из эмалированной кружки, тот же взгляд в зеркало на свое вечно уставшее отражение с резкими чертами, которые он в шутку списывал на свои греческие корни. «Фаров… Звучит благородно, а выглядишь, как переутомленный эскулап», – мысленно хмыкнул он, застегивая пиджак.

Больница встретила его своим привычным лечебным хаосом, пахнущим хлоркой, лекарствами и постной кашей из столовой. Первым делом был разбор ночных происшествий с дежурной медсестрой Верой, женщиной с лицом бухгалтера и сердцем полевого командира.

– Леонид Матвеевич, вас всё утро спрашивал тот самый наш «пострадавший» с вокзала, – Вера говорила скороговоркой, помешивая в стакане мутный растворимый цикорий. – Требует снять швы. Говорит, мешают ему в духовной практике.

– Какой практике? – Леонид уже чувствовал приближение головной боли.

– Оказалось, он не просто спал на лавочке, а медитировал на пути к просветлению. А шов на брови, видите ли, «искажает энергетические потоки».

Леонид только вздохнул. Это был их хлеб насущный – не только переломы и вывихи, но и ежедневный театр абсурда. Пока он шел по давно не видавшему ремонта коридору, его окликнула медсестра из приемного покоя:

– Леонид Матвеевич, помощь нужна! Парень на спор попытался надуть матрас за одну минуту. Теперь у него гипервентиляция, голова кружится.

Леонид провел рукой по лицу. Иногда ему казалось, что он работает не в хирургии, а в филиале цирка. Эти курьезы давно стали нормой, абсурд уже не казался чем-то невероятным. Он уже автоматически угадывал, кого и с чем привезут: бабушку, поскользнувшуюся на арбузной корке у овощного ларька; подростка, сломавшего руку, пытаясь повторить трюк из кино; мужчину, который «просто стоял рядом» с потасовкой у пивного ларька и получил случайным локтем в глаз.

Ближе к обеду, когда поток пациентов немного схлынул, Вера снова появилась на пороге его кабинета. На ее лице было не привычное раздражение, а скорее любопытство.

– Леонид Матвеевич, к вам посетитель. Без записи. Говорит, вы его ждете.

Леонид поднял глаза. В дверях стоял он. Высокий, худощавый, в длинном, чуть потёртом пиджаке цвета увядшего вина. Аркадий. Его «спаситель» и приятный собеседник. Он стоял бесшумно, словно не отбрасывая тени, и смотрел на Леонида своими прозрачными глазами цвета зимнего неба.

– Заходите, – голос Леонида прозвучал хрипло. – Как самочувствие?

Аркадий плавно переступил порог, и дверь кабинета бесшумно закрылась за ним. Его появление всегда действовало на Леонида умиротворяюще, словно в суматошный день внезапно наступала минута тишины.

– Садитесь, – Леонид отодвинул стопку историй болезней. – Рассказывайте. Что на этот раз? Опять те самые «переходные состояния»?

– Что-то в этом роде, – Аркадий устроился на стуле, положив длинные пальцы на колени. – Сегодня утром, на рассвете, время словно качнулось, как маятник. Секунда растянулась в целую минуту. Очень непривычное ощущение. Словно мир на мгновение задержал дыхание.

Леонид с интересом слушал. Жалобы Аркадия не укладывались ни в один учебник по неврологии, но в них была странная, поэтичная логика. Этот человек стал для него глотком свежего воздуха – единственным собеседником, с которым можно было поговорить не о конкретных болях, а о самом течении жизни, о её парадоксах.

– Знаете, – сказал Леонид, разминая усталую шею, – после вчерашнего случая с тем мужчиной, который утверждал, что проглотил стеклянный глаз не для зрения, а «для ясновидения», ваши жалобы кажутся образцом трезвомыслия.

Аркадий усмехнулся, и в уголках его глаз легли лучики морщин.

– Каждый ищет свой способ сделать реальность терпимой. Кто-то – через ясновидение, а кто-то – через головокружение. Но продолжайте, доктор. Этот случай с «ясновидцем» явно заслуживает внимания.

– Оказалось, что это был вовсе не стеклянный глаз, а шарик от подшипника, – Леонид покачал головой. – Но он так искренне верил в свою теорию... Иногда мне кажется, что половина диагнозов в моём кабинете рождается не в теле, а в головах.

– А разве это не одно и то же? – мягко заметил Аркадий. – Тело лишь исполняет то, что диктует ему разум. Страх, тоска, одиночество – разве они не оставляют на нём своих следов?

Их диалог был прерван стуком в дверь. В кабинет заглянула Вера.

– Леонид Матвеевич, к вам дедушка с внуком. Мальчик попытался поймать зубами падающий кленовый лист. Рассек губу о сучок, когда прыгал.

Леонид вздохнул. Аркадий с лёгкой улыбкой поднялся. – Я подожду в коридоре. Не буду мешать врачебному таинству.

Через полчаса, когда мальчик, уже с аккуратно зашитой губой, ушёл с дедом, с гордостью демонстрируя швы как доказательство своей храбрости, Аркадий вернулся.

– Ну что, доктор? Очередной акт человеческой любознательности?

– Эволюция в действии, – с долей юмора ответил Леонид. – Методом проб и ошибок. Интересно, сколько тысяч лет назад первый человек догадался, что огонь – горячий, примерно таким же способом?

– Думаю, тогда не было врачей, чтобы обработать ожоги, – парировал Аркадий. – Поэтому выживали только самые осторожные. А самые любопытные... обогащали коллекцию народных преданий. Как тот мальчик – через пару дней он будет героем двора.

Леонид смотрел на него, и в душе рождалось странное чувство признательности. В этом безумном мире, где он ежедневно сталкивался с последствиями человеческой глупости, отчаяния и просто нелепых случайностей, Аркадий был тем, кто видел за этим нечто большее – вечную игру жизни, её абсурдную и трогательную логику.

– Знаете, Аркадий, – сказал Леонид задумчиво, – иногда мне кажется, что наша больница – это не просто лечебное учреждение. Это своего рода кунсткамера человеческой природы. Со всеми её странностями, слабостями и удивительной жизнестойкостью.

Аркадий внимательно посмотрел на него своим пронзительным, словно видящим насквозь взглядом.

– А разве может быть иначе, доктор? Ведь именно здесь, на грани между здоровьем и болезнью, человек становится самим собой. Без прикрас. И в этом есть своя особенная правда.

Они помолчали. За окном медленно смеркалось. Леонид чувствовал, как усталость дня отступает, сменяясь редким чувством покоя. Этот странный, мудрый пациент был просто другом, который умел слушать и понимать. И этого было достаточно.

– Заходите завтра, – сказал Леонид, провожая Аркадия к двери. – Если, конечно, время снова не качнётся.

– Обязательно зайду, Леонид Матвеевич, – кивнул тот. – Вне зависимости от капризов времени.

***

Недели текли, сменяя одна другую, как капли дождя на запотевшем больничном окне. Жизнь в больнице шла своим чередом — рутинным, уставшим, но предсказуемым. Леонид Матвеевич принимал пациентов, заполнял истории болезней, проводил плановые осмотры. Случались и курьезы, но уже как лёгкие штрихи на полотне будней: ребёнок, подавившийся пуговицей; пенсионер, упавший с табуретки во время попытки достать с антресолей банку с вареньем. Мелочи жизни, не более.

И в этой рутине визиты Аркадия стали для Леонида чем-то вроде тихого ритуала. Он появлялся раз-два в неделю, всегда ненадолго, и они беседовали. Разговоры их были странными, уклончивыми, но от этого лишь ценнее.

Как-то раз, после тяжёлого дня, заполненного бумажной работой, Аркадий спросил: «Леонид Матвеевич, а вы никогда не думали, что время в больнице течёт иначе? Не линейно, а… циклически? Одни и те же боли, одни и те же страхи приходят снова и снова, как приливы».

Леонид, оторвавшись от документов, устало улыбнулся: «Думаю. Иногда мне кажется, что я уже лет двадцать лечу одного и того же пациента с одним и тем же переломом. Просто лица меняются».

– А чем вы занимались до того, как стать врачом? — вдруг спросил Аркадий, переведя разговор.

Леонид почувствовал лёгкое удивление. Обычно он не распространялся о себе. «Учился. Сразу поступил в мединститут. Другого пути для себя не видел». Он помолчал, глядя на свои руки. «А вы, Аркадий? Чем занимаетесь, когда не… кружится голова?»

Тот отвёл взгляд, разглядывая плакат на стене. «Я… собираю истории. Наблюдаю. Время – мой главный работодатель, можно сказать. Оно поручает мне самые разные задачи».

Леонид не стал допытываться. В этом человеке была тайна, но она не пугала, а, наоборот, притягивала. С ним можно было молчать, и это молчание было комфортным.

Как-то раз, после особенно выматывающей смены, когда удалось спасти молодого парня с тяжёлой травмой, Леонид сидел в своём кабинете, обессиленно уставившись в стену. Вошёл Аркадий. Он ничего не спросил, просто сел напротив.

– Знаете, – неожиданно для себя начал Леонид, не глядя на собеседника, – иногда мне кажется, что я исцеляю чужие тела, а моё собственное существование… медленно угасает. День за днём. Как будто я отдаю по кусочку себя каждому, кто заходит в этот кабинет. И скоро от меня ничего не останется.

Он сказал это тихо, с горькой откровенностью, которой обычно избегал. С пациентами он был доктором Фаровым – собранным, компетентным, немного отстранённым. Но с Аркадием почему-то хотелось быть просто Леонидом Матвеевичем – уставшим человеком.

Аркадий слушал, не перебивая. Его молчание было внимательным, почти бережным. «Время, которое мы отдаём другим, – не всегда потеря, Леонид Матвеевич, – наконец сказал он. – Иногда это – единственная валюта, имеющая настоящую ценность. Потому что её нельзя вернуть. Можно только отдать».

– Отдавать? – голос Леонида сорвался на шепот. – Я уже всё отдал. До последней крупицы.

Аркадий посмотрел на него с той самой древней, бездонной печалью. «Тогда, – сказал он мягко, – нужно найти новый источник. Или… научиться торговать по-другому».

Он ушёл, оставив Леонида наедине с его мыслями. И впервые за долгое время Леонид почувствовал не просто одиночество, а острую, физическую потребность быть понятым. Аркадий стал тем единственным человеком, с которым он мог говорить о своей усталости, не боясь осуждения или жалости.

Новый день оказался не просто тяжелым. Он был выжженным, пропитанным потом, адреналином и чувством бессилия. С утра – буйный пациент с белой горячкой, которого еле удержали санитары, пока тот не разбил нос медбрату. Потом – срочная операция: молодой парень с проникающим ранением живота после бытовой драки. Часы в операционной тянулись мучительно, каждая секунда отдавалась эхом в висках. Они боролись за жизнь, стиснув зубы, а за дверью кричала и плакала мать. Спасти юношу не удалось.

К полуночи, когда суета окончательно стихла, Леонид остался один в своем кабинете на ночное дежурство. Тело ломило, будто его переехал каток. Но хуже была абсолютная душевная пустота. Он сидел, уставившись в темный экран монитора, и чувствовал, как внутри него – ничего. Ни злости, ни печали. Только тяжелая, безразличная усталость.

Он потянулся к нижнему ящику стола, где хранился пузырек с валерьянкой и стопка одноразовых стаканчиков. Рука дрогнула. Не это. Ему хотелось чего-то крепче, горче, того, что сможет прожечь эту онемевшую пустоту. Коньяка. Виски. Хоть чего-нибудь.

«Боже, как же одиноко», – пронеслось в голове бессвязной, но жгучей мыслью. Не было молитвы, не было даже осознанного желания. Был лишь беззвучный крик в тишину, отчаянный зов в никуда.

И в этот миг в дверь постучали. Тихо, но отчего-то властно.

– Войдите, – хрипло бросил Леонид, даже не поворачиваясь.

Дверь открылась. На пороге, окутанный тенью коридора, стоял Аркадий. В своем длинном пиджаке, с лицом, на котором читалась все та же вечная, спокойная усталость.

– Вы звали, – произнес он. И это не был вопрос. Это была констатация. Словно он услышал тот самый беззвучный крик.

Леонид медленно обернулся. Он не удивился. В этот момент появление Аркадия казалось единственно логичным событием во всей вселенной.

– Я… я не звал, – попытался солгать Леонид, но голос его сорвался.
– Звали, – мягко, но неоспоримо повторил Аркадий. Он вошел и прикрыл за собой дверь, отрезав их от спящей больницы. – Не словами. Тишиной. Она бывает громче любого крика.

Он подошел к столу и сел напротив, его пронзительный взгляд казался сейчас единственным источником света в темном кабинете.

– Ужасный день, – просто сказал Леонид, опуская глаза. Больше он не мог держаться.
– Дни бывают разными. Но некоторые… особенно ярко показывают цену того, что ты делаешь. И ее недостаточность.

Леонид резко поднял на него взгляд.
– Недостаточность? Я сегодня не смог спасти человека! Какой уж тут недостаток…
– Именно поэтому, – перебил его Аркадий. Его голос звучал не как утешение, а как констатация горькой истины. – Вы отдаете всего себя. А в ответ получаете лишь подтверждение, что ваших сил… не хватает. Всегда не хватает. Разве не так?

Леонид молчал. Сопротивляться не было сил. Это была правда.

– А что, если бы их хватало? – вдруг, сам не ожидая от себя такой мысли, выдохнул он. – Вот прямо… на всё. Чтобы хватало на каждого. Чтобы не было этих «не смог», «не успел»…

Аркадий внимательно смотрел на него, и в его глазах что-то изменилось. Словно он ждал этого вопроса много недель. Ждал, когда отчаяние и усталость сотрут все барьеры.

Леонид взял из ящика маленькую склянку со спиртом для обработки инструментов. Не глядя, налил в граненый стаканчик, залпом выпил. Жидкость обожгла горло, но холод внутри не прошел.

– Понимаете, – его речь замедлилась, слова сползали друг на друга, – я… я как белка в колесе. Один и тот же день. Лица разные, а болезни… одни и те же. И вы… вы слишком вовремя появляетесь. Слишком… понимающе молчите.

Он с силой поставил стаканчик на стол.
– Вы мне не всё говорите. Я чувствую.

Аркадий не шелохнулся. Его лицо оставалось спокойным, почти отрешенным.
– Я не вру, Леонид Матвеевич. Это было бы… неэффективно. И скучно.

– Тогда кто вы? – Леонид с вызовом посмотрел на него мутными глазами. – Кто вы на самом деле?

Аркадий медленно скрестил длинные пальцы.
– Меня называли по-разному. Но сейчас… сейчас мне больше нравится «Торговец временем». Есть в этом какая-то поэзия, не находите? А мой бизнес… он труднообъясним для человека науки.

– Попробуйте! – рывком встал Леонид, едва не опрокинув стул. – Я сегодня готов поверить хоть в космических ящеров! Говорите!

– Я помогаю людям возвращаться в их прошлое, – голос Аркадия оставался ровным, металлическим. – Пережить ключевой миг заново. Исправить ошибку. Увидеть ушедшего человека. Плата проста – их собственное будущее. Годы жизни. Время – единственная валюта, что имеет ценность.

Мысли Леонида путались, но одна пробивалась сквозь алкогольный дурман с мучительной остротой.
– Прошлое? – он горько усмехнулся. – Мне некуда возвращаться, понимаете? Там… ничего нет. Одна серая муть. – Он снова налил спирта, рука дрожала. – А вот будущее… Чтобы не вот это всё! – он махнул рукой вокруг, на больничные стены. – Чтобы не резать, не шить, не терять их на столе! Чтобы просто… прикоснуться. И всё. Чтоб болезнь ушла. Раз и навсегда. Как у… как у того самого Асклепия. Вот за это… вот за это я бы год жизни отдал. За одно такое исцеление. Не думая даже.

Он выдохнул, опустив голову на руки. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием.

Аркадий смотрел на него. Смотрел долго. И вдруг на его невозмутимом лице появилась едва заметная, но самая настоящая улыбка. В его глазах вспыхнул тот самый интерес, который он испытывал лишь к редчайшим, уникальным экземплярам.

– Интересное предложение, – тихо произнес он. – Очень необычное для меня. Сделка.

Леонид не понял. Вернее, его затуманенное сознание отказывалось верить.
– Какая еще сделка?

– Вы получите то, что описали. Способность исцелять прикосновением. Любую человеческую болезнь. Плата – ровно то, что вы назвали. Год жизни за каждое исцеление. Эти часы… – он легким движением указал на угол стола, – покажут вам остаток. Договорились?

Доктор, не поднимая головы, просто махнул рукой, словно отгоняя навязчивую муху.
– Ага, конечно, договорились. Спишем всё на спирт и сумасшедший день.

Он не видел, как Торговец Временем медленно кивнул, и в его глазах плеснулась та самая вечная печаль, смешанная с любопытством к новому, невиданному эксперименту.

– Леонид Матвеевич, – голос Аркадия прозвучал мягко, но с невероятной силой, прорезая алкогольный туман в голове врача. – Я должен услышать чёткий ответ. Согласны ли вы на сделку?

Леонид поднял голову. Кабинет поплыл перед глазами, очертания стола и книжных полок расплылись, словно в дымке. Фигура Аркадия казалась теперь единственно чёткой, почти сияющей в полумраке. В его серых глазах пульсировал холодный свет.

– Да... – прошептал Леонид, чувствуя, как его воля тает, уступая место странному, гипнотическому спокойствию. – Да, согласен.

– Тогда скрепим договор, – Аркадий протянул руку. Его длинные пальцы были бледными и прохладными.

Леонид, как во сне, протянул свою. В момент рукопожатия он почувствовал не боль, а волну странного, пульсирующего тепла, которая прошла от ладони к кончикам пальцев. Оно было похоже на лёгкий электрический разряд, но приятный, наполняющий силой. На мгновение ему показалось, что его руки окутало мягкое золотистое свечение.

– Удачи вам, ученик Асклепия, – произнёс Торговец, и его голос прозвучал уже откуда-то издалека, будто из другого измерения. – Помните о цене.

Доктор моргнул. И Аркадия не стало. Он просто растворился в тенях коридора, будто его и не было.

***

Леонид открыл глаза. Он лежал на своей кровати, в собственной квартире. В голове стучало, во рту был привкус меди и спирта. Он с трудом сообразил, где находится. Последнее, что он помнил, – это ночной кабинет, разговор с Аркадием... и всё.

Как я здесь оказался?

Он посмотрел на часы у кровати. Его сердце упало. Было утро, но не следующего дня, а через день! Он проспал больше суток. На тумбочке лежали те самые песочные часы, которых там раньше не было. Леонид ткнул их пальцем – холодные, обычные на вид.

Он встал, чувствуя слабость и странную ломоту во всём теле, будто переболел гриппом. Но в кончиках пальцев по-прежнему чувствовалось то самое лёгкое, согревающее покалывание, напоминание о том «рукопожатии». Показалось, всё показалось, – убеждал он себя, натягивая одежду. Спирт, стресс, галлюцинации.

Он помчался в больницу, охваченный чувством вины за своё непонятное отсутствие. В приёмном отделении его сразу же остановила взволнованная Вера.

– Леонид Матвеевич! Слава Богу! Где вы были?! У нас ЧП! Мужчина после ДТП, внутреннее кровотечение, множественные разрывы. Он на столе, но шансов почти нет. Бригада ждёт, вы нужны прямо сейчас!

Леонид, не раздумывая, бросился в операционную. На ходу он мыл руки, надевал халат, маску. В голове стучало: Он безнадёжен. Ты ничего не сможешь сделать. Это конец.

Он вошёл в ярко освещённую операционную. Хирурги и медсёстры в напряжённой тишине боролись за жизнь. Картина была критической. Леонид подошёл к столу, его взгляд упал на бледное, безжизненное лицо пациента. И в этот миг он почувствовал это с новой силой – то самое тепло в пальцах, которое теперь стало навязчивым, почти зовущим.

Бред. Это шок, – пронеслось у него в голове. Но рука сама потянулась не к скальпелю, а чтобы инстинктивно проверить пульс на шее умирающего.

В момент прикосновения его кожу обожгла невидимая молния. Теплота из кончиков пальцев хлынула наружу, как ток. Леонид ахнул и отшатнулся. А в следующую секунду раздался ровный, уверенный гудок кардиомонитора. Сердце пациента, которое уже почти замирало, забилось ровно и сильно.

В операционной воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только стабильным писком аппаратуры. Все смотрели на Леонида с широко раскрытыми глазами. А он, не в силах вымолвить и слова, с ужасом смотрел на свои руки. В кармане халата он почувствовал лёгкий толчок. Он судорожно сунул руку в карман и нащупал песочные часы. Песок в них пересыпался.

Иллюзия рассеялась. Сделка была настоящей.

***

Свет настольной лампы выхватывал из полумрака комнаты разбросанные листы бумаги. Исписанные обрывками фраз, стрелками, вопросительными знаками. «Торговец временем», «год за жизнь», «прикосновение», «часы». Леонид сидел, уставившись в эти записи, как в бредовый шифр. Он пытался собрать воедино осколки той ночи, но память выдавала лишь обрывки: лицо Аркадия, холодное рукопожатие, волну тепла в пальцах и… оглушительный писк монитора в операционной.

Он смог тогда выйти из операционной, бормоча что-то о «спонтанной ремиссии» и «факторе, который не учла наука». Коллеги смотрели на него как на чудака, но спасенный пациент затмил всё. Чудо списали на удачу. Но Леонид всё понимал.

Он наводил справки, пытаясь найти следы Аркадия. Обзванивал больницы, проверял архивы – ничего. Обратился к женщине, слывущей знахаркой, но та, послушав его сбивчивый рассказ, лишь перекрестилась и сказала: «Сынок, не моего ума это дело. Это к нечистым силам, к самым главным. Ты, видимо, связался с самим дьяволом».

Слова «нечистым» и «дьявол» повисли в сознании Леонида тяжким грузом. Он мысленно перебирал все детали: бесстрастность, знание человеческих слабостей и дар, цена которого – душа… Да, это было похоже на сделку с дьяволом. Он продал душу? Или просто годы жизни? Какая разница? Он был проклят.

Несчастный доктор сидел и смотрел на свои руки. Обычные руки хирурга, с тонкими шрамами от порезов. Он сжал кулаки, чувствуя под кожей ту самую спящую силу. И тут его осенило. В операционной она активировалась, когда он захотел проверить пульс, коснуться кожи. А в обычные дни, когда он пожимал руку коллеге или брал инструмент, ничего не происходило.

Оно подчиняется желанию, – Леонид почувствовал мгновенное облегчение. Чтобы исцелить, нужно позволить силе работать. Значит, он может контролировать это и не будет миной, случайно взрывающейся от прикосновения.

С этого дня жизнь доктора превратилась в постоянную бдительность. Он стал избегать лишних прикосновений. На работе его движения стали еще более точными, выверенными, почти механическими. Он оперировал, но его пальцы, обладающие силой даровать жизнь, теперь боялись малейшей ошибки. Он мыл руки до красноты, словно пытаясь смыть с них невидимую печать.

Леонид принял решение. Тихое и твердое. Никогда. Ни за что. Не использовать эту проклятую силу.

Пусть его жизнь будет серой, пусть он будет просто винтиком в системе здравоохранения, бессильным перед лицом смерти. Это было лучше, чем быть марионеткой в руках той сущности, что назвалась Торговцем. Он закопал свой дар глубоко внутри, как заразную болезнь, и пытался жить так, будто той ночи в кабинете никогда не было.

Но песочные часы, стоявшие теперь на его тумбочке, беззвучно напоминали: сделка заключена. Дар ждет своего часа. А цена уже назначена.

Жизнь, казалось, вернулась в прежнее русло. Леонид снова стал доктором Фаровым – немного усталым, слегка циничным, но компетентным хирургом. Страх постепенно притупился, уступив место привычке. Он почти убедил себя, что та ночь – всего лишь галлюцинация на фоне стресса и переутомления. Песочные часы стояли на тумбочке как безмолвный сувенир, на который он старался не смотреть.

Но всё рухнуло в один миг с появлением в больнице девочки. Её звали Аней. Нелепая, страшная травма – неудачное падение, приведшее к неоперабельному повреждению спинного мозга. Прогнозы были неутешительными: несколько дней, может, неделя. Леонид, видевший за свою карьеру много смертей, чувствовал, как что-то сжимается у него внутри при виде этого маленького, беззащитного тела на больничной койке.

Две ночи он не мог спать. Перед глазами стояло лицо её матери – молчаливое, выгоревшее от горя, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме тихого отчаяния. Леонид понимал, что его решение – уже не выбор, а необходимость. Цинизм растаял, обнажив ту самую причину, по которой он когда-то стал врачом.

Он дождался момента, когда в палате никого не было, кроме матери, сидевшей у кровати и державшей дочь за руку. За окном хлестал проливной дождь, струи воды заливали стекло, превращая огни города в размытые пятна.
– Мария? – тихо позвал он, заглянув в палату. – Можно вас на минуту?

Женщина молчаливо вышла в пустой, прохладный процедурный кабинет через коридор. Леонид закрыл дверь. Его сердце билось часто и громко. – Я не буду вас обнадеживать пустыми словами, – начал он, глядя ей прямо в глаза. – Ситуация крайне тяжёлая. Медицина… здесь бессильна.

В глазах Марии не было даже разочарования – лишь подтверждение того, что она и так знала. – Но есть… один способ, – Леонид произнёс это с трудом, чувствуя, как переступает через себя. – Экспериментальный. Не признанный наукой. Очень опасный. И он сработает только при одном условии. Абсолютной секретности.

Он сделал паузу, давая ей понять всю серьёзность момента. – Никто и никогда не должен узнать о том, что произойдёт. Ни ваши родственники, ни друзья, ни другие врачи. Вы должны дать мне слово. Если вы проболтаетесь, даже случайно, последствия будут необратимыми. Для вас. И для меня.

Мария смотрела на него с немым вопросом. В её взгляде была тень надежды, смешанная с недоверием. – Что… что нужно сделать? – прошептала она.

– Вам – ничего. Просто довериться мне и молчать. Как могила. – Леонид подошёл ближе. Его голос стал твёрдым. – Это моё условие. Вы согласны?

Женщина, не отрывая от него взгляда, медленно кивнула. – Да. Обещаю. Я сделаю всё, что вы скажете.

– Хорошо, – Леонид глубоко вздохнул. – Вернитесь к дочери. Я подойду через пять минут.

Оставшись один, он прислонился к стене, чувствуя, как дрожат его колени. Он только что подписал себе приговор. Отдал год своей жизни. Но когда он вернулся в палату и увидел лицо спящей девочки, сомнения отступили.

Когда он вернулся в палату, дождь за окном усилился, громко барабаня по стеклу.
– Я сейчас проведу пальпацию, проверю рефлексы, – ровным голосом сказал он, подходя к кровати.

Его пальцы коснулись кожи Ани. На этот раз доктор не сопротивлялся. Он разрешил теплу, дремавшему в кончиках пальцев, выйти наружу. Это было похоже на тихий, мощный разряд. Девочка во сне вздохнула глубже. Леонид быстро отдернул руку, словно обжёгшись.

И в этот момент в темном окне, среди потоков воды, он ясно увидел отражение. Прямо за его спиной стоял Аркадий. Высокий и невозмутимый. На его лице играла тонкая, почти невидимая улыбка. Он медленно поднял руку и загнул два пальца – указательный и средний, будто отсчитывая количество спасённых жизней.

Леонид в ужасе рванулся к двери, едва кивнув ошеломленной матери. Он не побежал, но его шаги были частыми и неуверенными. Он почти вылетел в коридор, оставив за спиной тихую палату и призрак, растворившийся в стуке дождя. В кармане халата щёлкнул знакомый звук. Леонид не смотрел на часы. Он и так знал, что песок пересыпался.

На следующее утро по больнице пронёсся шёпот. Девочка, которую считали безнадёжной, не просто пришла в себя – у неё начала восстанавливаться чувствительность в ногах. Леонид, выслушивая восторженные отчёты коллег, кивал с каменным лицом. Внутри него бушевала буря – облегчение, граничащее с ужасом.

Он спас жизнь. И сделал первый шаг в пропасть.

А ещё через день, когда Леонид пытался раствориться в бумажной работе, дверь его кабинета распахнулась. В проеме стояла Мария, мать девочки. Ее лицо сияло, глаза блестели от слез, но теперь это были слезы радости. Увидев своего спасителя, она бросилась вперед, раскинув руки для объятия.

– Доктор! Леонид Матвеевич! Это чудо! Анечка... Она шевельнула пальцами ног! Врачи не верят своим глазам! – выпалила она, и ее голос громко звучал в тишине кабинета.

Леонид вскочил с места, как ошпаренный. Он резко отступил назад, избегая прикосновения, и жестом приказал ей замолчать. Его лицо исказила маска леденящего ужаса.

– Тише! – прошипел он, озираясь на дверь. – Идите за мной. Сейчас же!

Он практически силой вытолкал ее в ближайший пустой перевязочный кабинет и захлопнул дверь.

– Мы же с вами договаривались?! – его голос дрожал от сдерживаемой ярости и страха. – Вы дали слово! Молчать! Как могила! Хотите все испортить? Чтобы ваша дочь... Чтобы все вернулось?

Женщина съежилась под его взглядом. – Нет-нет, пожалуйста, я просто... Я так счастлива... – она замолчала, увидев его глаза. – Я все поняла. Клянусь, больше ни слова. Никто не узнает.

– Никто, – с железной твердостью повторил Леонид. – Забудьте. Произошло обычное спонтанное улучшение. Случайность. Удачи врачей. Вам понятно?

– Понятно, – прошептала женщина, уже напуганная его реакцией.

Леонид выбежал из кабинета, оставив ее одну. По спине его ползли мурашки. Зерно сомнения и недоверия было посеяно. Он не верил ее обещаниям. Но выбора не было. Роковой поступок был совершён.

И им овладело новое, всепоглощающее чувство. Это был даже не страх за украденные годы – в конце концов, что значат два года в масштабе целой жизни? Его охватил животный, панический ужас перед последствиями. Перед тем, что сейчас начнется.

Леонид представил толпы отчаявшихся людей, которые каким-то образом узнают о «чудесном докторе». Они будут ломиться в его двери, умолять, плакать, угрожать. Каждое прикосновение будет стоить ему года... Его жизнь, вся его жизнь, может исчезнуть в мгновение ока, растранжиренная на десятки, сотни, тысячи просьб. Он умрет за пару лет, за пару месяцев, превратившись в истощенную оболочку, в машину по производству чудес.

Леонид не чувствовал себя спасителем. Скорее загнанным в ловушку зверем. Его дар был не благословением, а проклятием, которое необходимо скрывать с тройной силой. И первый же порыв к добру едва не привел к катастрофе. Леонид дал себе новое обещание: никогда, ни при каких обстоятельствах не поддаваться этому порыву снова. Ради своего выживания.

***

Прошло несколько месяцев. Паранойя Леонида не утихла, а лишь въелась глубже, стала его второй кожей. Каждый косой взгляд медсестры, каждый шёпот в коридоре казался намёком, началом конца. Он жил в постоянном ожидании удара, но недели складывались в месяцы, и ничего не происходило. Казалось, шторм миновал.

Единственным островком относительного спокойствия стала дорога домой. Выйдя из машины у своего подъезда, он на несколько минут переставал быть доктором Фаровым. Здесь его никто не знал. Он мог просто идти, слушая шелест листвы, и почти дышать полной грудью.

В один из таких вечеров, когда он только захлопнул дверцу машины, сзади на него набросились. Двое, в тёмной одежде. Действовали чётко, без лишних слов. Удар в солнечное сплетение вышиб воздух, и он не успел даже крикнуть. Били несильно, скорее усмиряли, с холодной, профессиональной аккуратностью. Чувствовалась не жестокость, а исполнение приказа – «доставить, но не повредить».

Его затолкали в багажник иномарки. Дальше – только рёв мотора, виражи и полная, давящая темнота. Сознание плавало, проваливаясь в шоковый сон. Очнулся он в комнате без окон. Бетонные стены, запах пыли и металла. Потом его переводили ещё несколько раз, всегда с мешком на голове. Всё было как в тумане, в котором он лишь смутно ощущал течение времени.

Наконец, его грубо усадили на стул и сорвали мешок. Леонид зажмурился от яркого света единственной лампы, направленной ему в лицо. Когда глаза привыкли, он разглядел противоположную сторону стола. За ним сидел мужчина лет пятидесяти, с жёстким, непроницаемым лицом и внимательным, лишённым эмоций взглядом. В его осанке, в самой манере держаться чувствовалась привычка к власти и безоговорочному подчинению. Он не называл себя, но его присутствие кричало о принадлежности к системе, где приказы не обсуждаются.

– Леонид Матвеевич, меня зовут Виктор Сергеевич, – голос прозвучал почти ласково, но в этой мнимой вежливости сквозила сталь. – Наконец-то мы встретились. Вы не представляете, как я вам благодарен. За дочку моей старой подруги, Маши. Вы ведь помните её? Такую благодарную, эмоциональную.

Леонид похолодел. В голове всё сложилось в единую ужасную картину. Эта женщина… Её счастливая болтливость… Она оказалась другом семьи этого человека. И она проболталась. Не из злого умысла, а просто не удержалась, поделилась «чудом» с близким человеком.

– Я… Я не знаю, о чем вы, – попытался он отрицать, но в его голосе уже звучала горечь осознания собственной наивности.

– Вы знаете, – мужчина мягко покачал головой. – И вы сделаете это снова. Для меня.

– Нет.

Отказ прозвучал тише, но твёрже, чем Леонид ожидал от себя. Внутри всё кипело от злости. Не только на этого человека, но и на ту женщину, чья болтливость обрекла его на этот кошмар, как и на самого себя – за тот роковой порыв.

Улыбка на лице мужчины исчезла. Он негромко щелкнул пальцами. – Убеди доктора.

Первый удар пришелся в корпус. Боль была огненной, но почти не ощущалась на фоне жгучей ненависти, наполняющей сознание. Их логика была ясна: его жизнь ценилась ровно настолько, насколько полезен его дар. Но согласиться – значит стать рабом. Лучше терпеть боль, чем добровольно отдать жизнь по их прихоти.

Недели слились в череду боли и унижений. Но теперь его держала не только воля к выживанию, но и холодная, острая злоба. Она стала его броней.

Однажды дверь в его камеру открылась. Виктор Сергеевич выглядел уставшим. – Упрямый вы человек, Фаров. И глупый. Думаете, мне нравится возиться с вами? У меня умирает жена!

Он без лишних слов отвел Леонида в другую комнату. В ней на кровати лежала женщина. Она была очень худа и бледна, но её лицо светилось добротой.

– Витя, это доктор? – тихо спросила она.

– Да, родная. Он поможет.

Леонид смотрел на неё, и злоба его дала трещину. Эта женщина была не виновата в предательстве Марии или жестокости своего мужа. Она была просто жертвой. И в его груди, затвердевшей от гнева, шевельнулось знакомое чувство – жгучее, проклятое сострадание.

– Хорошо, – прошептал Леонид с ненавистью к своей слабости. – Я попробую.

Он сделал шаг к кровати, чувствуя, как знакомое тепло отступает от кончиков пальцев, оставляя после себя лишь леденящую пустоту. В его сознании вспыхнула надежда, что на этом всё закончится. Леонид машинально направился к выходу.

– Куда это вы собрались? – раздался спокойный голос Виктора Сергеевича. – Ваша служба только началась. Думали, это была разовая акция?

Леонида взяли под руки и повели по коридору. Его сознание, затуманенное болью и истощением, не сразу осознало угрозу. Они вошли в небольшой кабинет, отдаленно напоминающий процедурную.

– Раз уж вы так неохотно идете на сотрудничество, придется вам помочь, – сказал Виктор, пока один из людей готовил шприц. – Это не больно. Скорее… облегчает принятие решений.

Леонид почувствовал укол в шею. Как врач он понимал, – это какая-то форма барбитуратов, «сыворотка правды». Но понимание не спасало от последствий. Мир поплыл, края реальности размылись. Мысли стали вязкими, будто глина, а воля – ватной. Он слышал приказы, и его тело повиновалось им, словно само по себе. Сопротивление было невозможно – препарат не стирал личность, но размывал границы между «я не хочу» и «я должен».

Так начались месяцы ада. Он стал живым инструментом, медицинским роботом. Его приводили в сознание, вводили сыворотку и вели к очередному пациенту – важному чиновнику, богатому бизнесмену, родственнику кого-то из «структуры». Он возлагал руки, чувствовал, как сила уходит из него, и отступал в сторону. За это Виктор Сергеевич получал свои дивиденды – деньги, влияние, долги.

В редкие моменты прояснения Виктор мог разговаривать с ним. Этот человек был осведомлен о вещах, о которых не должен был знать.

– Я всегда чувствовал, что не всё в мире мы можем осознать, – говорил он, разглядывая песочные часы Леонида. – Существуют силы. Древние и безжалостные. Например, те, которые создали Торговца Временем.

Он помолчал, его взгляд стал отрешенным. – Когда-то у меня был друг. Мы с ним служили вместе, он был майором. Честнейший человек с железной волей. Однажды он столкнулся с этим… существом. Не знаю, что он сделал, но Торговец затаил на него злобу. Не стал мучить его прямо, для этого он слишком извращён. Устроил смерть его жены. Идеально, без единого следа. Как нелепая случайность.

Виктор с силой затянулся, прежде чем продолжить. – А потом мой друг… исчез. Не погиб. Не уехал. Растворился. Будто его и не было. Остался лишь сынишка, семи лет от роду. Когда мальчишка понял, что остался совсем один… то просто сбежал, не стал ждать, пока его определят в приют. Вот так ваш Торговец работает. Он не просто забирает жизнь, он выжигает всё вокруг, оставляя после себя пепелище. Разрушает судьбы под корень.

Он посмотрел на Леонида с тенью сочувствия. – Мне вас по-своему жалко. Вы попали в жернова куда более страшные, чем мои. Но бизнес есть бизнес. Ваш дар пока что мне полезен.

Эти слова вселяли в Леонида новый, леденящий ужас. Теперь Торговец представал не просто нейтральной силой, а настоящим губителем, который уничтожал всё, к чему прикасался.

***

Шло время. Лариса, жена Виктора, полностью поправилась. Цвет вернулся к ее щекам, а в глазах снова появился огонь жизни. Однако ее преследовало чувство необъяснимой тревоги и вины. Она постоянно расспрашивала мужа о том странном, изможденном докторе, который её спас. Виктор неизменно отвечал, что доктор переехал в другой город, получив большое вознаграждение. Но в этих словах была не благодарность спасшему его супругу человеку, а скорее дежурная отговорка, брошенная вскользь и между делом.

Лариса не могла понять причину безразличия мужа, ведь ещё совсем недавно он говорил, что готов отдать всё, лишь бы ей стало лучше. И вот нашёлся кто-то, не просто человек, а настоящий спаситель, который исцелил её. Дал возможность жить, когда все врачи давно поставили на ней крест. Но в конце концов, он действительно мог просто уехать, пропасть из виду. Убедив себя этими мыслями, Лариса жила дальше. Но однажды, проходя мимо кабинета мужа, она случайно услышала обрывок его разговора с кем-то из подчиненных. Дверь была приоткрыта, и до нее донеслись фразы, сказанные холодным, деловым тоном: «…его время на исходе. Что дальше? В расход его, у нас тут не отель».

Женщина в ужасе отшатнулась. Она прикрыла рот ладонью, сдерживая беззвучный крик. Теперь всё стало ясно. Необъяснимая тревога обрела форму чудовищной догадки: её муж похитил этого человека и держит его где-то здесь, в плену. Кем был этот доктор? Простым врачом? Нет, его дар слишком велик, чтобы называться просто медицинским мастерством. И как они с ним поступили?

Лариса обходила весь дом по нескольку раз в отсутствие мужа. Но коттедж был большим, с множеством потайных уголков, и Виктор, разумеется, сделал всё, чтобы доктор не попался на глаза ни ей, ни прислуге. Она проверяла старые кладовые, заброшенные комнаты в дальнем крыле, но везде было пусто. Почти отчаявшись, она случайно вспомнила о глухом подвале под старой верандой, куда давно никто не заглядывал. Спустившись туда под предлогом поиска старых журналов, она наткнулась на новую железную дверь с решёткой. Из-за нее был слышен тихий, прерываемый звуками сквозняка, кашель.

Сердце женщины колотилось от страха. Она осторожно приблизилась к двери.

– Доктор, это вы? – прошептала она, и голос её дрогнул.

– Кто здесь? – Леонид с трудом поднялся и медленно подошёл к двери. Его движения были тяжёлыми, скованными месяцами неподвижности.

– Меня… Меня зовут Лариса, – выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут слезы. – Помните меня?

– Конечно, как я мог забыть, – он попытался улыбнуться, и это было болезненно-трогательно. – Меня зовут Леонид Фаров. – Даже в таких обстоятельствах Леонид старался быть вежливым, и в этой простой формальности было что-то бесконечно горькое.

– Леонид, родной мой, – она схватилась за холодную решётку, как за якорь. – Я знаю… Я знаю, что он с вами сделал. Простите меня! Простите нас, меня и его, он… он не в себе, он не понимает, что творит!

– Я не виню вас, Лариса, – тихо ответил Леонид. – Его спокойствие было ошеломляющим. – Со мной происходит то, что, возможно, я заслужил.

– Не говорите так! – она чуть не вскрикнула, боязливо оглянувшись. – Вы святой человек, слышите? Святой! Вы спасли меня, а я… Я жила тут, не зная… доктор, я вас вытащу. Сегодня ночью, мужа не будет. Я знаю путь, там есть слепая зона между камерами. Я принесу вам одежду, еду. Вы сможете идти? – Леонид молча кивнул. – Тогда ждите меня. Потерпите ещё немного, – пообещала она и скрылась в темноте.

Женщина не стала медлить. План созрел мгновенно. Она заметила, куда муж бросает ключи, и, дождавшись момента, пока он принимал душ, подменила нужный ключ на похожий. Теперь, сжимая в кармане холодный металл, она дождалась, когда Виктор уедет по делам. В свой старый рюкзак она положила тёплые вещи – свитер и походные брюки, бутерброды, термос с чаем и все наличные деньги, которые смогла незаметно собрать.

Ночью Лариса вернулась. Действуя быстро и беззвучно, она провела Леонида по тёмным служебным коридорам, минуя ярко освещённые места. Она знала расписание охраны и маршруты обхода. У запасного выхода, ведущего в глухой переулок, она вручила ему рюкзак.

– Здесь еда, деньги, тёплые вещи, – торопливо говорила женщина, застёгивая на нём куртку, будто собирая в дорогу ребёнка. – Идите, идите и не оглядывайтесь. Найдите безопасное место. – Она перекрестила его, судорожно выдохнув: «Храни вас Бог». – Я никогда вас не забуду. Простите нас.

Леонид оказался на холодной, безлюдной улице. Он был словно выброшен за борт после кораблекрушения. Домой возвращаться было опасно, – он был уверен, что Виктор проследит все его возможные шаги. Кто знает, какая ловушка могла ждать его там. Сначала он снял дешёвый номер в заброшенной гостинице на окраине, прожив несколько недель на те деньги, что дала ему Лариса. Но средства быстро закончились. Леонид понимал, что Виктор не станет задействовать все ресурсы для поиска, зная, что срок жизни доктора истекает. Но и объявляться в привычных местах, обращаться к кому-либо было бы самоубийством. Леонид осознавал, что его ждет участь бродяги, и почти смирился с этим. Но после месяцев, проведённых в бетонной клетке, даже холодная свобода улицы казалась ему спасением. Покинув гостиницу, он вдохнул морозный воздух и медленно зашагал прочь, в свое последнее, отмеренное ему одиночество.

Началась настоящая борьба за существование. Сначала он ночевал в подъездах, но его быстро выгоняли. Потом перебрался на вокзал, куда его, изможденного и молчаливого, вскоре перестали пускать охранники. В конце концов, пристанищем Леонида стали заброшенные стройки и холодные подвалы.

Одежда, подаренная Ларисой, медленно, но верно приходила в негодность. Прочные брюки протерлись на коленях, тёплый свитер растянулся и покрылся катышками, впитывая запах дыма и нищеты. Куртка не выдержала испытаний – её подкладка порвалась, и ледяной ветер теперь пронизывал насквозь. Каждый день был похож на предыдущий: бесцельное блуждание по промозглым улицам, поиск пропитания на помойках у магазинов и постоянная, изматывающая борьба с холодом. Леонид физически иссякал, худел, кашель, подхваченный ещё в сыром подвале, стал его вечным спутником.

Но страшнее физического истощения была душевная пустота. Он был как механизм, лишенный цели, доживающий последние такты. Несчастный доктор видел в прохожих либо страх, либо брезгливое отвращение. Мир от него отвернулся, а он, в свою очередь, отвернулся от мира. Леонид никогда не протягивал руки за подаянием. Не встречался ни с кем взглядом. Гордость ли это, или последняя форма самоуважения – он и сам не знал. Его дух, хоть и придавленный невыносимой тяжестью, не был сломлен. Он принял свою участь молча, с горьким, стоическим достоинством.

И вот однажды, особенно холодной ночью, когда ледяной дождь стегал по его худой спине, силы окончательно оставили его. Ноги, онемевшие от холода, подкосились. Он поскользнулся на обледеневшем асфальте и рухнул в грязный сугроб. Сознание поплыло. Холод вдруг сменился обманчивым, страшным теплом, разливавшимся по телу. «Вот и всё, – пронеслось в голове Леонида. – Конец. Торговец, ты же этого хотел».

И тьма сомкнулась над ним.

***

Леонид с трудом открыл глаза. Сознание возвращалось медленно, сквозь пелену ледяного оцепенения. Первым, что он почувствовал, было тепло. Потом – мягкость под спиной.

И наконец он увидел лицо женщины. Средних лет, с чертами уставшими, но удивительно прекрасными и добрыми. В её глазах, цвета спелого миндаля, светилось неподдельное участие. Даже в полубредовом состоянии доктор, чья жизнь давно не знала ничего, кроме боли и страха, замер от этой неожиданной красоты.

– Тихо, не двигайтесь, – проговорила она и улыбнулась. Её голос был ласковым и по-матерински нежным. – Вы в безопасности.

Леонид попытался приподняться на локте, но тело предательски дрожало, отказываясь слушаться. В этот момент к кровати подбежал мальчик лет десяти. Без единой волосинки на голове, с бледным лицом, а под глазами лежали тёмные, почти фиолетовые тени. Взгляд врача мгновенно, по привычке, поставил диагноз: следы химиотерапии. Продвинутая стадия.

– Мам, он очнулся! – прошептал мальчик, с любопытством разглядывая Леонида.

Доктор медленно оглядел комнату, с трудом фокусируясь на низком потолке и простой, но чистой обстановке. Он лежал на узкой койке, укрытый плотным шерстяным одеялом.

– Где я? – его голос был хриплым шепотом, будто давно не использовался по назначению. – Как я сюда попал?

– Не волнуйтесь, вы в приюте, – ответила женщина, поправляя подушку за его головой с профессиональной аккуратностью. – Для людей, попавших в трудную ситуацию. Меня зовут Анна. Мы с сыном нашли вас на улице, вы были без сознания. Пришлось везти на машине.

Он кивнул, и до него медленно доходил весь смысл этих простых слов. Хрупкая женщина и её больной сын... Они не просто нашли его в метель. Им пришлось поднять и донести до машины его обессиленное тело. В тот момент, когда от него, казалось, отвернулся сам Бог, они не прошли мимо.

– Меня зовут Леонид, – выдохнул он, чувствуя странную необходимость представиться, вернуть себе хоть крупицу человеческого достоинства. – Леонид Фаров.

– Леонид, – повторила она, и в её голосе прозвучала забота. – Вы в безопасности здесь. Вас есть кому забрать? Родственники, друзья... Мы можем позвонить кому-то, предупредить.

Он медленно, с трудом, покачал головой, и в этом жесте была бездна такого беспросветного одиночества, что у Анны сжалось сердце.

– Нет, – тихо, но очень четко сказал он. – Я один. Благодарю вас за заботу.

В его манере говорить, в выбранных словах, даже произнесенных шепотом, угадывалась врожденная интеллигентность, не убитая ни скитаниями, ни отчаянием. Он посмотрел на заботливые руки Анны, на её уставшее, но доброе лицо, и в его потухшем взгляде на мгновение мелькнуло что-то теплое, почти живое – благодарность, смешанная с тихой печалью. Анна поймала этот взгляд и в ответ улыбнулась ему с безмолвным пониманием, которого ему так не хватало все эти долгие месяцы.

Анна работала в приюте медсестрой, она же была его сердцем и душой одновременно. Поила чаем стариков, перевязывала раны бродягам, находила тёплые вещи. И всё это – с неизменной мягкой улыбкой. А рядом с ней всегда был её сын Арсений. Мальчик, который должен был бороться за свою собственную жизнь, проводил дни, помогая матери. Он разносил еду, читал вслух тем, у кого плохо со зрением, и мог часами сидеть с одинокими стариками, слушая их бесконечные истории.

Леонид наблюдал за ними, и в его окаменевшем сердце что-то медленно оттаивало. Он видел, как Арсений, превозмогая собственную слабость, вёл под руку слепого деда. Видел, как Анна, у которой на руках был умирающий сын, находила силы утешать других. Их доброта была не показной, а идущей из самой глубины души. Это была та самая жертвенность, о которой он когда-то, в другой жизни, читал в книгах, но никогда не видел воочию.

Недели в приюте растянулись в месяцы. Прошлая жизнь всё больше казалась сном, полузабытым кошмаром, воспоминания о котором кололи душу каждый раз, будто лезвия ножа. Но здесь, среди сломленных судеб и простой человеческой заботы, Леонид начал по крупицам собирать себя заново.

Он помогал Анне как мог: перевязывал раны, давал советы по лекарствам, выполнял тяжелую работу. На вопросы о своем прошлом он отделывался туманными фразами: «работал в медицине», «жизнь сложилась». Анна не давила, чувствуя в нем глубокую рану. А Леонид тем временем все сильнее привязывался к Арсению.

Мальчик увядал на глазах. Он таял, словно тень в вечернем небе, становясь все легче и прозрачнее. Но держался с поразительным, недетским мужеством. Когда болезнь сжимала его в тисках боли, он не плакал, а уходил в самый дальний угол чердака, чтобы мама не видела его страданий. Леонид научился находить его там. Он не говорил лишних слов, просто садился рядом, и они молча смотрели в запыленное окно.

В хорошие дни Сеня был солнечным лучиком. Они смеялись, рассказывали друг другу истории. Мальчик мастерил удивительные игрушки из того, что находил в приюте: кораблики из коробок, солдат из проволоки. В этой бедной, отданной другим жизни он творил маленькие чудеса из ничего. И глядя на него, на его улыбку, сквозь которую проступала тень боли, Леонид будто очнулся от долгого, кошмарного сна.

Страх, паранойя, ненависть – все это отступило, смытое простой и ясной, как родниковая вода, мыслью. Он снова почувствовал на кончиках пальцев ту самую, почти забытую силу. Она не пульсировала, как раньше, а тихо теплилась, словно ждала его решения.

И Леонид знал, чего он хочет. Впервые за долгое время его желание было абсолютно чистым, лишенным страха или расчета. Он хотел подарить этому мальчику жизнь. Даже если это будет последнее, что он сделает.

И в этом желании была вся его сила. Не в руках, проклятых дьявольской сделкой, а в искреннем, простом, как само мироздание, порыве – помочь. Леонид проснулся с утра с твёрдым решением, и на душе у него было странно спокойно. Даже слово «смерть» не подходило к тому, что он чувствовал. Это был не конец, а долгожданная уплата по счету, последнее и единственное по-настоящему правильное дело.

Выйдя утром в общую залу, он не увидел Сеню. Мальчика нигде не было. Его нашли с трудом, на холодном чердаке, свернувшимся калачиком в самом тёмном углу. Когда Анна и Леонид подбежали к нему, он лишь слабо улыбнулся и прошептал: «Мам, пожалуйста, не волнуйся». И потерял сознание.

Его состояние ухудшалось на глазах. Болезнь, сдерживаемая до этого, теперь бушевала, выжигая из него последние силы. Приехавшие врачи скорой, осмотрев его, лишь развели руками: «Остались считанные дни. Может, меньше. Ему нужен только покой».

Вечером того же дня Леонид вошёл в маленькую комнатку, где на кровати лежал Сеня. Вокруг собрались те, кого Анна и мальчик считали семьёй – несколько стариков из приюта, молчаливые, с потухшими глазами, но полные сочувствия.

Леонид попросил всех ненадолго оставить его с самыми близкими. Когда дверь закрылась, он опустился на колени у кровати, взял руку Анны и посмотрел на бледное лицо Сени.

– Я должен рассказать вам всю правду, – его голос был тихим, но в нём не дрогнул ни один звук.

И он рассказал. О Торговце. О даре. О цене, которую он платил за каждое исцеление. Он говорил без утайки, глядя им прямо в глаза, и его искренность была сильнее любого доказательства. Леонид достал из кармана песочные часы, где до самого дна оставалось песка примерно на год.

Он повернулся к своему маленькому другу, который смотрел на него широко раскрытыми, понимающими глазами.

– Сеня, приготовься, – тихо сказал Леонид. – Это не будет больно. Я обещаю.

Но мальчик, собрав последние силы, медленно покачал головой. В его взгляде была не детская, а всепонимающая, взрослая мудрость.

– Нет, Лёня. Я не хочу, чтобы ты умирал из-за меня. Ты… ты мой друг.

В этих простых словах прозвучал приговор, более весомый, чем все условия Торговца. Это был выбор, перечёркивающий саму суть сделки. И в тишине комнаты это прозвучало как высший закон.

Леонид замер, и в его глазах бушевали шок и полное отчаяние. Чего стоила его проклятая жизнь, если он не мог отдать ее за этого ангела? Возможно, только в этом и был ее смысл. Но он не мог дотронуться до мальчика, не мог нарушить его волю. Сеня смотрел на него серьезными, бездонными глазами. Такую глубину и мудрость Леонид видел за всю жизнь только в одном человеке. И это был... сам Торговец.

Мальчик молча взял Леонида за руку. Его ладонь была легкой, как перо, и холодной.

– Мамочка, прощай, – тихо произнес он. – Я буду любить тебя всегда. Оставь меня с Лёней. Я не хочу, чтобы ты видела это.

Анна, чьи глаза были полны слез, еле заметно кивнула и, пошатываясь, вышла из комнаты, притворив дверь.

– Я не могу показать ей, что мне страшно, Лёнь, – прошептал Сеня, обращаясь к другу. – Побудь со мной.

Леонид молча опустился на стул рядом с кроватью. Мысли неслись в его голове галопом, и из груди вырвалось лишь одно, отчаянное слово, обращенное в пустоту: – Помоги...

И в тот же миг в воздухе у порога заколебался туман. Из него возникла высокая, худощавая фигура в длинном пиджаке. Очертания были до боли знакомы.

– Вы звали, – произнес Торговец Временем. И это не был вопрос. Его холодные глаза были прикованы не к Леониду, а к мальчику на кровати.

Сеня молча кивнул, будто здоровался не с ужасным демоном, а со старым другом.

– Я готов, – тихо сказал мальчик.

– Ты понимаешь, что это значит? – голос Торговца прозвучал непривычно мягко. В нем не было той металлической бесстрастности, а лишь глубокая, вековая печаль. – Не будет ни боли, ни страха. Только тишина. А его жизнь... станет чистой.

– Я понимаю. Он должен жить. Он... хороший. А я устал.

Торговец склонил голову. В его жесте было не равнодушие, а величайшее уважение. – За всю мою вечность я видел многое. Но такую жертву... вижу нечасто. Не за себя, не из страха, а из любви. Ты отдаешь свое «завтра», чтобы у него было «послезавтра». – Он сделал паузу, и в его глазах, казалось, мелькнула та самая, невысказанная жалость. – Сделка заключена.

Торговец повернулся к Леониду, который сидел, не в силах вымолвить ни слова, парализованный величием происходящего. – Твой долг аннулирован, Леонид Фаров. Не потому, что ты заслужил. А потому, что он, – Торговец кивнул на Сеню, – заплатил за тебя более высокую цену, которую я не могу описать словами.

Он медленно поднял руку. Песочные часы в кармане Леонида вдруг стали теплыми. Он почувствовал, как по его телу разливается волна живительной силы, будто годы тоски и страха уходят прочь. Дар, тяжелым грузом лежавший на его душе, исчез, оставив после себя лишь легкую пустоту.

– Живи, – сказал Торговец почти шёпотом. — Просто живи.

Он снова посмотрел на Сеню. Мальчик улыбнулся ему своей светлой улыбкой и закрыл глаза. Его дыхание стало тише, тише... и оборвалось. Но на его лице застыла не маска страдания, а выражение безмятежного покоя.

И тогда Леонид увидел это: легкое сияние, похожее на утренний туман, поднялось с кровати.

Торговец сделал шаг вперед. – Не бойся. Эта дорога... мне хорошо знакома. Хотя я давно не был тем, кто провожает.

Он протянул руку, и маленькая светящаяся ладонь легла в его длинные пальцы.

Леонид, все еще сидя на коленях, с трудом преодолевая шок и всепоглощающую горечь, выдохнул вопрос, который рвался из самой глубины его сердца: – ...Кто ты?

Торговец медленно повернул к нему голову. – Были времена, когда меня называли Проводником... Те времена канули в Лету. Теперь я лишь Торговец. Тот, кто ведет счет. Но иногда... в особых случаях... некоторые души заслуживают не сделки, а сопровождения.

После этих слов он повернулся и, бережно держа за руку светящийся образ, сделал шаг. Они не пошли к двери. Просто растворились в солнечном луче, пробивавшемся сквозь окно, будто шагнув за невидимый занавес.

Леонид остался в тишине. Он посмотрел на свои руки – обычные руки. В кармане не было тяжести песочных часов. Он был свободен.

Эпилог

Прошло чуть больше года. Леонид остался в приюте, который стал его настоящим домом. Здесь он нашёл смысл жизни. Ему удалось восстановить документы, и он женился на Анне. Вскоре у них родился сын.

Послесловие

Я растворяюсь в сумерках. Моя вечная печаль никуда не делась. Но теперь в ней есть одна-единственная, совсем крошечная, светлая точка. Словно звезда в безлунную ночь. И этого пока достаточно.

С неизменной печалью, Торговец временем.