Тоска

Тоска

"Да, в бегах тяжело,

И теперь я блондин.

Но когда светит ПЖ,

То выбор один"

"Дети", Кровосток

И с чего я взял себе эту фамилию, Васнецов, когда понадобились фальшивые документы?

Не знаю, я раньше себя об этом не спрашивал.

Просто неплохо рифмовалось, Столяров, Васнецов... Но когда на границе меня спросили, родственник я или однофамилец знаменитого художника, почему-то захотелось сказать, что родственник, сам не знаю, почему, просто захотелось ощутить свою важность по факту родства с кем-то, кого знает весь мир.

Принцип компенсации для таких как я, почувствовать себя особенным, пусть хоть вот так.

За кордон уйти получилось, и в самолете можно было выдохнуть и расслабиться. Новости из дома можно получать где угодно. Да, в бегах хреново, заграницу пришлось удирать в первый раз в жизни... Да, всё бывает в первый раз, и это тоже. А про то, что к этому привело, не хочется вспоминать вообще. То есть, совершенно.

Но стоит добраться до гостиницы и забраться в душ, как вода, вместо того, чтобы всё смыть, словно смывает не то, что было, а все мои попытки об этом забыть. И вот тогда внезапно хочется по-волчьи на Луну повыть.

Ведь я ж Тимуру, которого арестовали из-за Пашки, о чём нетрудно было догадаться (денег, которые я отвалил за его документы, не жаль, деньги дело наживное), правду сказал, я правда не понимаю, хоть режь, почему всякий раз одно и тоже, стоит кому-то довериться, и человек предаёт.

Я же любил Светку... Иногда думаю, что до сих пор люблю, покоя она мне не дает совершенно, от того, что ее дочь не от меня, хотелось удавить ее голыми руками... не дочь... да что уж там, я на малышку смотреть не мог, когда Васе говорил, "увези подальше, чтобы не нашли"... не приказывал я ему убить ее, у меня язык бы раньше отсох, я только Светке больно сделать хотел, как она мне...

Помню рассказ, который однажды прочёл, про молодую француженку, которою изнасиловал один немецкий солдат; она забеременела, он узнал. И полюбил, и ребенка этого хотел... А она решила ему отомстить, такую же боль причинить... Я, пока читал, на ее стороне был, ведь такое не прощают. А потом, в конце, она после родов взяла и утопила ребенка в реке...

Я тогда, как сейчас помню, швырнул книгу в стену со всей дури так, что аж отвалилась обложка.

Не знаю, на ее месте я б ему яйца оторвал, или еще что... Но ребенок был ни в чём не виноват!

Кто про меня за глаза шепчет, что я б так смог... твари они, сами себя в зеркале не видели, а я б не смог. Мне когда Вася заливать начал, что утопил, я лишь скалился на него, подыграл ему, дебилу, знал, что девочка жива, чувствовал... будто бы и правда моя... А если вдруг всё-таки моя... вот этого я Светке как пить дать не прощу! Чтоб она в Аду горела! Понимаю, что воскресший Петруша вытащит ее, и чувствую, что Пашка... жива, только теперь не это главное.

Теперь неизвестно сколько придется по Европе шастать, пока деньгами ни удастся все проблемы решить.

А пока в голову приходит, опять же непрошенным, как всегда, воспоминание о том, как я о пропаже Раечки заявлял... Кажется, я тогда всерьез дышать не мог.

"У меня пропала дочь! А вы хотите, чтобы я ничего не делал?"

Я же верил в каждое произнесенное мною слово. Потом прибежал к Апполинарии, просил "Роди мне дочку!" А она, сука, пила противозачаточное за моей спиной. Не хотела от меня ребенка... По сей день не знаю, почему. То ли потому, что не любила, то ли потому, что я в ее глазах не достоин был стать отцом ее ребенка...

Я ж ее спросил тогда, "Ты думаешь, я буду плохим отцом?" Но я никогда, никогда, НИКОГДА не стал бы таким, как мой...

И снова приходится прикрикнуть на себя, не вспоминай, нельзя, в бегах это не поможет!

Но всё равно, стоит забраться в гостиничном номере в постель, хочется в подушку вцепиться зубами. Ну как же так, ну как это возможно, как? Она же знала, что это я хочу от нее детей, и залетела от другого. Ладно бы сразу от меня ушла, но возвращалась, тварь, и прикрывалась Толей... Что вроде как из-за него всё, из-за него, только из-за него терпит меня.

И там, в доме Пелагеи... Господи, какая феноменальнейшая тупость была в том, чтобы притащить Пашку туда, ведь в реестре дом-то был записан на меня. Почти что красный флаг – "сюда идите, я тут, сюда!"

Тишину гостиничного номера разрывает звонок на левый номер с роумингом. Я заранее этот номер оставил связному, на всякий случай.

— Слушаю.

— Юрий Алексеевич, это Семен, у меня новости. Есть хорошие, есть плохие, с чего начать?

— С плохих.

Так лучше, зато потом хорошие послушаю новости.

— Ваша жена, Апполинария Лебедева, жива.

Сейчас она в больнице, потом в санаторий отправят, лечить легкие. Вашу первую жену, Светлану, перевели в Москву, скоро выпустят, но диск с записью липового покушения... на вас изъять возможно, только не сейчас, ждать придется, месяца три, не меньше.

— Подожду. Дальше.

— Светлану из колонии вытащил Петр... Витальевич Марков. Заявления о том, что убить его пытались по вашему приказу, он не писал... Это хорошо.

— Хорошо, — вторю я, как эхо.

— Да, еще, вашего сына ваша вторая жена отвезла к своим приемным родителям, и туда же вернется ваша первая, когда ее выпустят из СИЗО. Ваш охранник, Вася, перед смертью покаялся, что Светину дочь увёз...

Ее он Егоровне, знахарке, отдал, а она доверила малышку паре, которую, как оказалось, все они хорошо знают. Так что, как Свету освободят, они с Петром девочку заберут. Малышка жива-здорова.

— Ага...

На большее меня как-то не хватает сейчас.

— Теперь хорошие новости. Я нашел подвязку, как и говорил, сумму вам позже скину, диск пропадет, дело закроют, легально сможете вернуться домой. Да, и никаких доказательств вашей вины в покушении на вашу вторую жену, у ментов также нет.

— Ага...

Я понимаю, что надо добавить к этому "ага" что-то еще, и говорю:

— Да, спасибо за информацию. У меня вопрос, что с Тимуром?

— Так он за Апполинарией следил, она в ресторане его запалила, и ментам сдала, сказала, что он убийца. Суд был скорый, ему десятку впаяли, он вас не сдал... Всё на себя взял, всю вину, да...

Надо же, и такое бывает... Интересно, из страха он не сдал меня или как... Или всё-таки верный был... Фиг знает. Хорошо, что про Лёвушку ничего не сказал, а то я ж без перчаток был... Какие перчатки, я вообще практически ничего не помню, только шум в ушах и багровую пелену, примерно как с Пашей, когда она мне на вопрос, от кого ребенок, такое выдала... Хочу забыть, как кошмарный сон, да не выходит, не настолько я не в себе был, чтоб забыть выражение ее лица и тон, когда она мне ответила, "Мне жаль..." (я тогда думал, ну всё, не мой ребенок... вот же тварь, а она дальше), "Но он твой!" Будто небеса мне тогда на голову рухнули... Вот так, да? Ей ЖАЛЬ!!! А я больше всего на свете просто хотел от нее детей!!!

Она меня тогда так до греха довести хотела... и довела. Мне Семен об этом ничего не сказал, но я чувствую, что тот удар... был для него смертельным... Чувствую, что мальчик... был.

Как подумаю, хоть топиться. Ну и чем я лучше этой... из рассказа... Она топила своего, а я... Чувствую, что не от меня был, только от этого не легче... Уговариваю себя теперь, что я не виноват, а меня по ночам тут, в гостинице, иногда будит его плач... Такое не прощают, я с ним согласен. Такое не прощают...

День за днем жду новостей, а по ночам тоска становится всё сильнее и сильнее. Как будто кусок плоти с кровью отрезали, будто сердце напополам разорвали, и думать ни о чем и ни о ком больше не могу. Помню, как тогда, после больницы, в ресторане, когда мой сын бунтовал, я гладил его по волосам, чтобы... наверное, чтобы загладить свою вину. Сам не знаю, откуда это, меня ведь... никто никогда не ласкал, а мне хотелось с Толей ласковее быть.

И как вспомню, как я его фотографию в ресторане рвал, и официанту жаловался, что у меня ребенок в мать, а потом Пашке говорил про него... чёрте что, сейчас бы себе язык оторвал. Он же мой ребенок, мой сын! И я это точно знаю.

Хожу мимо магазинов игрушек и думаю, хоть весь магазин скуплю для него, лишь бы снова рядом быть. Играть с ним, слушать его... Я стану ему лучшим отцом на свете, лишь бы наконец вернуться и сына вернуть.

Видеть не могу, как на улицах, на набережных европейских городов, отцы с детьми играют, гуляют, радуют своих детей, а мой ребенок далеко, да еще и с этой сукой, быстро переключившейся с сына на нового кобеля, и главное, с этим Петрушей. Знаю, точно, и мне не нужно быть семи пядей во лбу (а я никогда дураком не был), что Петя огребёт от моего сына по полной программе. Толя может в начале от обиды на меня и от радости, что мамка рядом, потянется к отчиму, но я то Петю неплохо знаю, они с Толей быстро воевать начнут, и Петруша-дурак, сам всё и испортит своими руками, и Толя его возненавидит так, что устроит ему Ад в самом прямом смысле этого слова.

Толик ведь и мне отпор давал, а уж Петруше мало не покажется. Ошибался я в сыне, теперь всё бы отдал за то, чтобы загладить свою перед ним вину. У него мой характер, мой, пусть лицом он в Светку, но он мой сын, и легко его приручить Петя не сможет.

Мы же с Толей силой мериться можем, но мы отец и сын. И что бы там ни было, он знает, что я люблю его... Ведь знает же...

День за днем, ночь за ночью, время идет вперед, а тоска уже медленно сводит меня с ума. Я к сыну хочу! Голос больше на него не подниму, не говоря уже о том, чтоб стукнуть... Я ж и сорвался-то лишь только один раз, и то потому, что я тогда о Светке слышать не мог. Развода могло не быть, я не мог больше слышать, как Толя мать зовет. Не хочу быть таким, как он... он чудовище, монстр, а я нет... Нет, нет, нет, я не такой, как тот, кто породил меня... Не хочу таким быть... Но я к Толе хочу, и сделаю ради этого всё!

А потом, потом они все, Петя, Светка, пожалеют о том, что встали на моем пути. Петя грязный человек, он в ловушку угодит только так, будьте-нате. А Светка ради него предаст и родного сына, ведь уже предавала не раз.

Продумать план действий заранее, на тот случай, если она мне по-хорошему с сыном видеться не даст.

Хотя, с чего бы? Из мести поступит так же, как я? Но ее в свое время считали чуть ли не святой. Хотя, если она святая, то я – Папа Римский. И Толю она близко не любит так, как всегда о том кричала, иначе она по-другому бы себя вела. Она дала бы мне шанс ради сына. Ведь даже Пашка возвращалась ко мне ради него... а я болтал Бог знает что... Теперь же будто ополовинили меня.

Никогда ни у кого прощения не просил, а у сына бы просил. Всего себя б ему отдал и мир в придачу. Ничего всё это, деньги, влияние, бизнес, не значат без того, ради кого всё это.

Я же просто семью хотел. Детдомам помогал, всё мечтал о чём-то совсем другом...

Набережная Сены в лучах заходящего солнца красива. Но как-то в одиночестве и Париж кажется мне самым обычным, ничем не лучше родной Москвы... Толя, как ты там, в Москве... Не давай Пете обижать себя, не давай!

На встречу шел мужик помладше меня, с девушкой, а вокруг них бегал пацаненок, лет пяти, почти как мой... И светленький, глазки голубые. Вдруг за голубем на парапет забрался... Схватил его, на землю поставил, ребенок на меня уставился, тут мать бежит... Сказал бы ей, что я думаю о том, как за детьми смотреть нужно, да я французского не знаю.

Я вообще кроме русского и матерного русского, не знаю ничего...

Внезапно Нину вспомнил, няню Толика... Она же тоже видела всё. Вот Петина глупость ей стоила жизни... И моё волчье чувство самосохранения. Вот она права на счет меня была, грубый, хам, мужлан...

— Merci beaucoup, Mesieur, merci beaucoup, Pier est tres agile, et tres curieux, je ne toujour pas l'attraper a temps...

По смыслу мне удается понять, о чем она говорит, и откуда-то всплывают слова:

— C'est mon plaisir...

Медленно я шагаю назад, в сторону отеля, а в голове одна лишь мысль, у меня тоже есть сын, ваш Пьер напомнил мне моего... Толю.

Почти три месяца прошло, тоска дошла до апогея, мне бы хоть поговорить по телефону с сыном, хоть пять минут.

Гуляя по улицам, теперь уже Барселоны, я слышу детские голоса, и всё мне кажется, я слышу его, Толика, зовущего меня, потому что ему нужна моя помощь, или он хочет мне что-то показать; потому что ему нужен я, а не она! Хочу, чтобы ему был нужен только я.

А когда я чего-нибудь хочу, я сделаю всё, чтоб так было!

Семен звонит неожиданно, хотя он же говорил, три месяца.

— Юрий Алексеевич, прекрасная новость, еще полтинник, и все вопросы будут улажены, вы можете возвращаться.

И вот, я дома, стою у дома Светки и жду ее. Скоро, скоро моя тоска закончится.

Знал ли я тогда, как жестоко я ошибся? Не знал. Она кричала, "Ты его вообще больше никогда не увидишь!", и вот тогда ничего кроме жгучего желания наказать ее, не осталось внутри. Но самым сильным стало желание сделать всё, чтобы вернуть себе Толю.

Буквально всё. Потому что не верьте тем, кто скажет, что отец любит не так сильно, как мать.

Они-то вообще любить не умеют.

В руке бокал с коньяком, сигара, и тоска... Я больше не хочу так...