Тоска по всему сразу

ИСПОВЕДЬ НЕДОСТРОЯ

Мы с пацанами забили на лоха:

«Кто в тёмную дыру полез — тот не шелуха».

Раскинули жребий. Вовка шёл первый.

Я — за ним. Царь горы с дрожащими коленями.

Сперва был смех. Мы подтрунивали рьяно,

Пока не съел нас тёмный бетонный зев.

Запах мокрой штукатурки, сырости и ржавчины,

Где капли с потолка — как тиканье часов.

И вот он — шепот. Средь капель с ржавых труб:

«Я здесь. Скоро буду и в тебе».

Не голос, нет. Просто внезапный звук,

Что краем слуха опознала тебя.

Мы драпанули, спотыкаясь о арматуру,

Смеялись наверху, что «блин, там крысы, стыд!»

Но я не крыс боялся. Я боялся стуку

Своей же крови в висках. И той тишины.

Она не в подвале. Она — в промежутках

Между «нормально» и «со мной не так что-то».

Она в лифте, что завис. В окне, что не открывается.

В секундах перед сном, когда резко обрывается мысль.

Её зовут не Страх. Её имя — Тоска.

Она не живёт под землёй. Она ждёт.

Она — та щель в душе, куда стекает время,

Где оседает пылью каждый твоё «ладно».

И с той поры в каждом тёмном помещении,

Где пахнет пылью, одиночеством, водой,

Я слышу, как капает не вода с потолка,

А та самая фраза: «Скоро буду я с тобой».

Она не придёт. Она уже здесь. Внутри.

Та самая Темнота из детского «страшилки».

Ты носишь её, как под кожей холод свинца.

Тоска. Недострой. Незакрытая скобка.

И Вовка тот, я слышал, спился. Или нет.

Но иногда мне кажется — не спился он, а просто

Перестал убегать. Сегодня вечером

Он тихо сел в углу и… наконец-то с ней познакомился.

ПЕРЕГОВОРЧИКИ

За дверью — взрослый смех и звон рюмок о «Царствие Небесное».

За дверью — Тик-герой орёт в цветном квадрате, бьёт злодеев.

А в прихожей, ровно посредине, как нулевой километр,

Стоит ящик из тёмного дерева. И в нём — тишина.

Мне семь. И я — нейтральная территория.

Я в пижаме с Человеком-Пауком прохожу мимо по своим делам:

За соком. Потом обратно. Он лежит. Я иду.

Взрослые говорят: «Он просто спит». Но я видел, как спят.

Спящие — тёплые. А здесь — холодок, идущий от лака,

Как от витрины холодильника в магазине.

На кухне — тётя Люда плачет в салфетку, дядя Витя говорит громко.

В комнате — Том бьёт Джерри сковородкой, я смеюсь.

И где-то между этими двумя видами правды,

Между «надо поминать» и «не мешай, иди смотри»,

Растёт первый, невидимый шрам понимания:

Горе — это что-то для кухни. Для тёмных платьев, для водки.

Для меня — есть мультик погромче, чтобы не слышал, не спрашивал.

Чтобы не видел, как тётка, целуя холодную руку,

Стирает с губ помаду обратно в платок, уже думает о пироге.

И я научился. О, да. Я стал экспертом по тишине в шуме.

Я понял, что боль — это помеха для тех, кто «занят делом».

Что слёзы — это для специально отведённого времени и места.

А жизнь — это просто перебежки между островками громкого смысла

Через молчаливый, лакированный коридор, где лежат все наши «спящие».

И теперь, глядя на мир, где каждый кричит в свой экран,

Я вижу не поколение. Я вижу того мальчика в пижаме.

Он научился делить мир пополам: там — боль, тут — шум.

И теперь он носит этот шум внутри, как бубенчик,

Чтобы никогда больше не слышать тихого звона пустоты

Из того самого ящика, что стоял посередине.

Мы не глухие. Мы — идеальные ученики.

Нас научили: чтобы выжить — смотри в один экран.

А если горе — отвернись. Или включи второй.

Главное — не останавливайся посередине.

Там слишком тихо. И слишком пахнет лаком и тленом.

И слишком хорошо видно, что мы все — просто дети,

Которых оставили дежурить у чужого, внезапно ставшего своим,

Вечного сна.

ПЕРЕВОД С НАРОДНОГО

«Не суйся — заберёт Кикимора».

«Плохо кушаешь — придёт Бабай».

«Ругаешься — Леший в лес утащит».

Мама пугала меня образами из прабабушкиной сказки.

Меня не учили дружить. Учили сидеть тихо.

Не учили любить. Учили «не позорь семью».

Не учили жить. Учили алгоритму:

Школа → Институт → Работа → Свадьба → Дети.

Между пунктами — каша, зубрёжка и молчание.

Я вырос. Алгоритм дал сбой.

Подвёл на «свадьбе». Завис на «работе».

Друзья — это те, с кем прошёл пять уровней в игре.

Любовь — это те, чьи фото я лайкал в три часа ночи, не вставая с дивана.

Я — антисоциал. Тихий, неопасный.

Моя стихия — скроллинг. Прокручиваю дни, как ленту.

Кормлюсь чужими свадьбами, путешествиями, котиками.

Мой монстр — не бабайка. Мой монстр — пустое уведомление.

Или его избыток.

А потом случилось странное. Села батарейка.

Я поднял голову. Был вечер. Улица. Я стоял у чужой машины.

И в тёмном стекле, вместо привычной аватарки,

Увидел силуэт.

Сгорбленный. Плечи — в ушах.

Волосы — выцветшая щетина на липкой коже.

И глаза… Боже. Пустые дыры.

Ни страха, ни злобы. Ни тоски. Просто два стеклянных шарика,

В которые вложили детские страшилки, а вынули — пыль.

Я кричал. Не от страха перед ним.

А от ужаса узнавания. Это же был он.

Тот самый Леший, что должен был забрать непослушного.

Только лес — это моя однокомнатная квартира.

И утащил он меня так тихо, что я даже не заметил.

Меня пугали народным фольклором,

А вырастили монстром современности:

Не страшным, не зубастым, не мифическим.

Просто пустым местом в своей же жизни.

Теперь я хожу по улицам и смотрю в витрины.

И знаю, что за каждым отражением —

Сидит такой же. Мой брат по несчастью.

Нас вырастили по одному лекалу:

Страх перед сказкой. Равнодушие к реальности.

И теперь мы — бабайки сами себе.

Которые просто… заблудились.