Тоська: история одной любви и одного преступления

Фёдор, одолеваемый ревностью, не доверял своей супруге Тоське. Казалось ему, что красота Антонины, словно магнит, притягивает взгляды других мужчин, а разница в возрасте лишь усиливала его тревогу. Когда ему было тридцать, а Тосе чуть за шестнадцать, он, ослеплённый её красотой, надеялся вылепить из юной красавицы послушную жену. Однако Антонина являла собой дикую птицу — непокорную, гордую, строптивую и упрямую до своенравия. Возможно, в её душе вспыхнул дерзкий огонь, когда, вырвавшись из тишины уединённых полей и оказавшись в шумном городском водовороте, она внезапно осознала силу своей привлекательности. Ведь Тоська — так звали её в деревне — родилась и выросла в маленькой уединённой деревушке на границе Самарской и Ульяновской областей.

В юности, когда Антонина только начинала взрослеть, Фёдор ещё держался — чувствовал себя нужным, сильным. Но годы неумолимо брали своё: зеркало безжалостно отражало увядающее лицо, серебро в волосах, а Тоська, словно в насмешку над ним, расцветала всё ярче.

Он видел, как на неё засматриваются другие мужики – с интересом, с восхищением, а порой и с неприкрытой похотью. Эти взгляды прожигали Фёдора насквозь, рождая чёрную ревность, отравляющую каждый день. Фёдор постоянно придумывал себе поводы для ссор, выискивал недостатки в поведении супруги, лишь бы как-то оправдать свою паранойю.

Он рылся в её телефоне, методично читал всю её переписку, выуживая компромат из глубин социальных сетей. Каждый шаг супруги становился поводом для допроса, каждое слово – уликой. Тоська терпела, задыхаясь в этой клетке ревности, любила его, несмотря ни на что, и плакала ночами в подушку. Но в её глазах всё чаще отражалась не любовь, а усталая, тихая грусть – предвестница грядущей бури.

Фёдор понимал, что разрушает брак своими подозрениями, но ничего не мог с собой поделать. Ревность грызла его изнутри, превращая семейную жизнь в кошмар. Он боялся потерять жену, и этот страх только подпитывал его болезненную подозрительность. Однажды, после мимолетной улыбки Тоски таксисту, ревность, словно разъярённый бешеный пёс, вырвалась наружу. С налитыми кровью глазами Фёдор вонзил холодный клинок в красивую полуобнажённую грудь красавицы-супруги.

Кровь окрасила белоснежную скатерть кухонного стола в алый цвет. В глазах Тоськи, распахнувшихся от внезапной боли и невыносимого ужаса, застыл немой вопрос. Слова оправдания замерли, не успев сорваться с губ, она лишь беззвучно открыла рот, тщетно пытаясь вдохнуть жизнь. Её манящие губы, предмет тайных воздыханий, исказились в предсмертной гримасе, уподобившись застывшей маске сломанной куклы.

Фёдор стоял неподвижно, будто поражённый молнией. Постепенно его мысли прояснились, и он осознал последствия своего поступка. Руки, сжимавшие нож, задрожали. Он выронил оружие, и оно с глухим стуком упало на пол.

«Зачем, Федя?» — прошептала она в последнем вздохе, а зелёные миндалевидные глаза закатились, словно звёзды, как в известном стихотворении поэта Сергея Есенина.

Это был её последний вопрос, на который он никогда уже не сможет ответить. Тоська, сдернув белую в кровавых маках скатерть, обмякла и рухнула к ногам ревнивого супруга.

Фёдор, охваченный горем, упал на колени рядом с женой, пытаясь остановить кровь комком скатерти. Но было уже слишком поздно. С каждым мгновением жизнь покидала Антонину, а Фёдор физически ощутил, когда она угасла.

Мужчина прижал безжизненное тело к могучей груди, рыдая от отчаяния и горя. Ревность, которая терзала его, привела к невосполнимой трагедии. Он убил свою любовь, свою жизнь, свою надежду. Теперь ему оставалось лишь расплатиться сполна за свое преступление.

Полиция, прибывшая на место трагедии, застала Фёдора в полубессознательном состоянии, он не сопротивлялся аресту, понимая, что заслуживает самого сурового наказания. Ревность ликовала!

Фёдор прижимал к себе безжизненное тело любимой, рыдал от отчаяния и горя, а судмедэксперт всё силился оторвать горе-убийцу от пострадавшей. Ревность же, словно маленький зверек, скользнула глубже в душу и стала убеждать, что теперь Тоська принадлежит только ему и ни один другой мужчина не посмеет прикоснуться к её нежному белому телу.

В камере предварительного заключения, сквозь пелену скорби, Фёдор ощущал странное, болезненное удовлетворение. Тоська теперь принадлежала ему одному, навеки запечатлённая в памяти. Мысли о других мужчинах, смотревших на неё похотливыми взглядами, больше не терзали ревнивца. Теперь она была недосягаема, неприкосновенна, а он спокойно будет жить дальше, ведь всегда можно убедить следователя, что убийство было совершено в состоянии аффекта.

Шесть лет пролетели для Фёдора на удивление быстро, и вот он снова за рулём своей верной, но повидавшей виды машины, держит путь в родное Федькино, затерявшееся в лесах Тереньгульского района. Не доезжая до Тереньги, он припарковал автомобиль у старого деревенского кладбища. Летний зной иссушил траву, и она, словно саван, укрыла покосившийся деревянный крест над могилой его Тоси. И тут, рядом с могилой жены, он увидел девушку – призрачное видение, дивно похожую на его покойную супругу.

Сердце кольнуло острой иглой, заставив на миг остановиться. Неужели привиделось? Нет, вот же она, стоит, опустив голову, и тихонько всхлипывает. Такая же тоненькая, с русой косой. Только глаза… глаза не Тоськины, в них плещется неподдельная грусть и какая-то обречённость.

Девочка хлопотливо приводила в порядок соседнюю могилку – украшала ее скромными полевыми цветами. Её волосы — густые, блестящие, как у Тоськи, — мягкой волной спадали на плечи. Форма лица, изгиб бровей, даже чуть вздёрнутый нос — всё было точной копией Тоськи, но юной! У Фёдора перехватило дыхание. Шесть лет, проведённых за колючей проволокой, притупили горечь утраты, стерли образ жены из памяти, оставив лишь пустоту и странную уверенность в своей правоте. Теперь, глядя на эту юную девочку, всё вернулось с новой силой.

Он вспомнил Антонину — её смех, капризы, нежность. Вспомнил свой гнев, ревность и взрыв ярости, приведший к непоправимому. В памяти всплывало, как плел кружева лжи перед следователем, как филигранно выстраивал защиту вместе с адвокатом. И ведь убедил, одурачил молодого «следака», заставил поверить, что жена – охотница до чужих коек. Следователь, юнец с наивными глазами, развесил уши и явно симпатизировал Фёдору. А убийца, уверивший даже себя в том, что жена «гуляла», был убедителен в своей лжи и на суде.

А теперь? Теперь перед ним стояла Тоська, только… другая.

Девочка опустила ведро и посмотрела на Фёдора. «Как же хороша, как юна!» — пронеслось в голове, и захотелось обнять и прижать девчушку к себе.

Слезинка блеснула в красивых серых глазах незнакомки, и Фёдор инстинктивно поднял пустое ведро, но это были не слёзы горя, а слёзы усталости, почти детской беззащитности. Она тихонько вытирала их задранным рукавом поношенной рубашки.

Показывая на могилку, Фёдор спросил:

— Кто?

— Папка.

— Давно умер?

— Да, поди уже шесть лет как, — девочка опустила свои красивые глаза, — мне тогда одиннадцать стукнуло. В мой день рождения мамка его по пьяни и зарезала.

— А мать где?

— Так в тюрьме, ей пятнадцать лет дали.

— А кто воспитывал?

— Так бабушка у нас ещё молодая, она мамку в 16 родила.

В этот момент Фёдора пронзило ощущение вины, такое острое и невыносимое, что он пошатнулся. Вся его «победа», убеждение следователя в состоянии аффекта, все шесть лет, казалось, испарились, как дым. Он убил не только Тоську, он убил часть себя, часть своей жизни, часть своего будущего. Он хотел подойти к девчушке, сказать что-то, но слова застряли в горле. Что он мог ей сказать? Что он тоже убил, но вышел гораздо раньше её мамки? Что он провёл шесть лет в тюрьме за убийство любимой жены и вышел с чувством странного удовлетворения? Это звучало бы как бред сумасшедшего.

Он стоял неподвижно, наблюдая, как незнакомка собирает сухую траву у могилы, и ощущал, как лицо обжигает стыд. Его «победа» стала горьким поражением. Он выиграл у судьбы девять лет, но проиграл самого себя. Да, он вышел из тюрьмы, но теперь был заперт в клетке собственной вины, и ключ от неё он уже никогда не найдёт. Покой Фёдора, его уверенность рассыпались в прах, превратившись в безмолвный укор юной красивой девушке у могилы неизвестного ему мужчины, столь похожей на Тоську. Похожей на его убитую жену. Он понял, что настоящее наказание только началось. И оно будет вечным.

Фёдор резко развернулся и ушёл, оставив девочку у могилы. Ему очень хотелось стать её опорой и прижать юное создание к своему истерзaному сердцу, но страх перед самим собой гнал его прочь от кладбища, а тяжелые шаги, поднимая клубы пыли, эхом отдавались в сердце. Лицо юной незнакомки всё ещё было перед его глазами. Прошлое, словно хищник, вцепилось мертвой хваткой в его душу, разрывая на мелкие части.

Он бежал, отчаянно пытался вырваться из когтей воспоминаний, но бегство оказалось иллюзией – он бежал лишь от себя самого. А разве можно убежать от собственной тени, от неизбывной частички себя? Мысли путались, сознание затуманивалось. Фёдор брел наугад, не зная, куда идти, где найти утешение. Образ девчушки у могилы преследовал его, не давал забыть о содеянном. Фёдору очень хотелось бы всё исправить, но он осознавал, что это невозможно.

Внезапно, словно пробудившись от долгого забытья, он осознал себя на берегу пруда. Вода, тихая гладь бездонного зеркала, манила прохладой и покоем. Фёдор всмотрелся в дрожащее отражение и едва узнал себя: лишь бледная тень прежнего человека, сломленного жерновами горя, вины и тюремных стен. Неподвижность сковала его, взгляд тонул в водной глади, терялся в багрянце заката, в мире, что некогда пленил его красотой. Теперь же пред взором вставала лишь зловещая маска боли и утраты. И в этом искаженном отражении вдруг забрезжил луч надежды: он должен жить, нести свой крест, искупить вину. Путь к искуплению, смутный, но ощутимый, начал проступать в сознании.