Тот кто исчез

В небесной библиотеке всегда тихо. Тишина там не звенит — она дышит: мягко, ровно, будто сама вечность прикладывает палец к губам. Полки уходят в белёсую даль, книги спят плечом к плечу, и только редкие частицы света, похожие на пыль и снег одновременно, медленно падают на переплёты.

Ангел бережно раскрывает Книгу судьбы Марка. Кожа обложки тёплая, как ладонь живого, швы натёрты временем, и запах старых страниц отдаёт дождём и пеплом. Он знает каждую книгу своих — первые крики, первые шаги, простуды, смех, страхи — всё складывается в ровное дыхание текста. У небесных переписчиков нет ошибок: каждая буква — как отпечаток вздоха.

Пальцы скользят по датам. Даты — не будущее. Это вехи уже прожитого и проявившегося. Дальше, за линией сегодняшнего дня, страницы существуют как потенциал: они белые не потому, что там “ничего”, а потому что ещё не принято чернилами ни одно решение. Чернила ведут через детство: колыбельную усталого голоса, тень бутылки на кухонном столе, маленькую ладонь, сжимающую край куртки, разбитое колено и хриплый смех у подъезда. Листы шуршат, как перья. Слова становятся грубее, строчки — резче. Удар, синяк, первая драка; школа пахнет мелом и попыткой не показать слабость. Между букв — молчание, от которого хочется отвернуть взгляд. Но ангел не отводит.

Семнадцать. Чёртова, краткая цифра, упавшая, как гвоздь, на белую полосу жизни. Чернила доходят до неё — и вдруг обрываются. Не точка. Не знак Перехода. Ни печати Завершения, ни лёгкой серой ленты на полях, означающей смерть. Строка просто тонко истончается и срывается в белизну, как струна, перетёртая о край.

Он переворачивает страницу. Она чистая. Следующая — тоже. И следующая. Белые листы падают, как снег, — без слова, без следа. До самого конца книги — пустота.

Ангел задерживает дыхание, хотя дышать ему не нужно. В груди распускается холодное удивление — неверие, которое в этих стенах считать кощунством. Он видит всякое: детские судьбы, сломанные, как сухие ветки; длинные, как зимние ночи, жизни; короткие, как вспышка спички. Он привык к скорби и к свету исхода. Но пустая страница — это другое. Это беззвучный крик.

Он проводит ладонью по полю, пытается поймать невидимую нитку текста, как ловят оборванную мелодию. Ничего. Чернила не откликаются, а тонкие волоски бумаги шуршат под пальцами — и только. Ангел склоняется ближе. На самом краю обрыва виден едва заметный след пера — как будто кто-то начал букву и отпустил руку. Такое бывает только в одном случае: когда строчку трогают не светом и не чернилами, а присутствием — тем, что не оставляет букв, но оставляет вмятину. Тогда Книга молчит не потому, что судьба закончилась, а потому что её вытолкнули в «между». Туда, где свидетелей почти нет и где живое чаще всего чувствуют не люди, а те, кто не умеет лгать — звери и дети.

— Не смерть, не жизнь. Словно его стёрли с лица земли… — шепчет он, и шёпот тонет в высоких сводах.

Имя «Марк» стоит на развороте, как вбитый в землю колышек. За ним — белое поле, ослепительное, холодное. Он знает законы: хранитель наблюдает, хранитель не вмешивается. Хранитель — это взгляд, рука на плечо во сне, порыв тёплого ветра на остановке в нужную минуту. Даже когда слова переходят в молчание, он остаётся только свидетелем. И всё же когда судьба обрывается не концом, а пустотой — где проходит граница между молчанием и ложью?

Он закрывает книгу и снова открывает — вдруг это игра света? Белые страницы остаются белыми. Сочную чёрную вязь не вернуть, как не вернуть улыбку, которая не успела случиться.

Ангел вспоминает, как этот мальчик рождался в сумеречный час и как захрипел первый раз, словно сомневаясь, стоит ли кричать. Как маленькая тёплая головка уткнулась в ладонь, как глаза, ещё не умевшие фокусироваться, всё равно находили свет. Как он сам сидел рядом, невидимый, когда запах спирта и йода окутал комнату в ночь, когда стало меньше голосов в доме. Он сидел и молчал, потому что так положено. Потому что слово — тяжёлая вещь.

Пустота перелистывается на пальцах и расправляет крылья, белые, без единой метки. Не его крылья — чужие, безликие. Не бывает так. Книга — не каприз, не мимолётное настроение небес. Если судьба замолкла, значит, кто-то выключил звук. И если здесь, наверху, всё ещё верят в порядок, то внизу кто-то переписывает правила.

Он закрывает Книгу и касается лбом кожи переплёта, как касаются холодного стекла, за которым ночь. Молитвы у него нет — только вопрос. Кому адресовать его — Богу или тишине?

С полок неслышно слетают пылинки-снежинки, ложатся на плечи лёгкими касаниями. В этом касании — упрёк: помни, кто ты. Хранитель. Свидетель. Тень с теплом.

Он встаёт. Книга остаётся раскрытой, как окно. Если в ней зияет провал, может быть, свет упадёт туда с другой стороны. Может быть, свет и есть то, что мы называем поиском.

— Марк, — произносит ангел, и имя отзывается глухо, как камень, упавший в глубокий колодец. — Я слышу твою тишину.

Белые страницы шуршат, как снегопад. За стенами библиотеки — город, которого он не видел, но который знает. Запах влажного асфальта после дождя, горечь дешёвого табака, тяжёлая ругань с лестничной площадки, смешки под фонарём. Там, где нет слов, иногда хватает шага. Он знает это — как знают крылья направление ветра.

На корешке книги тает крошечная снежинка света. Ангел поднимает голову. В этом движении — решение. Он ещё не нарушил закон. Он ещё не сорвал с плеч белые перья, не опустил взгляд до уровня витрин, не вдохнул воздух, который обжигает лёгкие. Но пустая страница называет его по имени и тянет за руку.

— Если тебя стерли из строки, — тихо говорит он, не зная, слышит ли его кто-то, — я найду тебя между строк.

Тишина снова дышит — мягко, ровно, как вечность. А внизу, где вечности путаются о провода и мокрые ветви, уже накапливается первое, неминуемое «да». Он опускает ладонь на белое поле — и остаётся ощутимая, невидимая для любого другого, вмятина. След присутствия там, где нет букв.

Книга остаётся открытой. Пустота — как начало. С неё и начинают.