Тот, кто сокрыт

Из дневников студента венского университета, найденных в его столе:

«Запись от шестнадцатого июня: эта история от начала и до конца представляется мне не более и не менее чем величайшее открытие в истории языкознания и антропологии, какое только может вообразить человек. Прошу тех, кто прочтет мои записи, немедля опубликовать результаты в прессе и привлечь наибольшее внимание к исследованиям, которые провел я, Герман Вальдштейн, и мой товарищ Рудольф Вернон Эггенберг, ныне числящийся пропавшим. Надеюсь, что мне самому удастся представить плоды наших трудов широкой общественности, но, в силу не зависящих от меня обстоятельств, такой оптимизм можно признать несостоятельным.

Для описания событий я выбрал некое подобие художественного стиля, дабы широкой публике было доступно следить за ходом мысли без прикосновений сухих костяшек науки.

Итак, однажды ночью, когда я не мог уснуть из-за сильнейшей грозы, в мою дверь постучался дворецкий с намерением вызвать меня к прибывшему среди сумерек гостю, в котором я сразу же узнал самого Рудольфа. Признаться, я был несколько обескуражен и заинтригован подобным визитом, поскольку до того мы не особенно общались и пересекались главным образом в библиотеке, поэтому, когда Рудольф отрывочными и очень возбужденными фразами предложил немедля ехать к нему, поскольку он, цитата, «обнаружил нечто замечательное», я без раздумий согласился, и мы отправились в путь.

Дома у моего давешнего знакомого обнаружились огромные залежи преинтересных книг, касающихся таких далеких человечеству понятий, что я моментально выпросил пару томов в личное пользование на некоторое время, а Рудольф, отмахнувшись, сказал, что все это всего лишь рухлядь, недостойная внимания, после чего с благоговейным трепетом подвел меня к своему столу. На нем также было великое множество различных книг на испанском, арабском, немецком, русском, английском, латыни и невесть каких еще языках, повествующих обо всем на свете: от сказок и преданий коренных народов до монографий по антропологии и современной лингвистике.

Я осторожно спросил, о чем хотел поговорить Рудольф, когда он уже некоторое время копался в ящике стола в изрядном напряжении, но он отвечал уклончиво, всеми силами стараясь удержать меня подле стола.

Через некоторое время он достал искомую книгу с верхней полки шкафа и положил передо мной: сама книга была похожа скорее на дневник с кожаной обложкой, нежели чем на литературное творение. Рудольф заверил меня, что получил том от своего бывшего учителя языков, ныне покойного, когда тот признал способности своего ученика к гуманитарным наукам. Учитель пригласил его к себе в кабинет, чтобы потолковать о будущем, и, в конце концов, отдал ему книгу, над которой бился уже несколько лет. Учитель говорил, что ум его с годами затупился и он было хотел выбросить книгу или продать, чтоб снять с души груз тяжкого незнания, но теперь же Рудольф представлялся ему идеальным кандидатом, чтоб раскрыть тайну древнего знания.

Все время, пока Рудольф занимался своим обучением, его не покидали мысли о подарке старого мастера и он упорно старался выяснить, что за удивительные знаки были написаны на страницах этого тома. В конце концов доходило до того, что Рудольф всерьез подумывал, не розыгрыш ли это был старого учителя и не поглумиться ли он хотел над усердным учеником своим, но быстро гнал от себя такие мысли, ощущая, что все не могло быть так просто. И вот однажды, когда Рудольф копался в своих книгах, он наткнулся на интересный абзац в старинном сборнике сказок итальянских мистиков, унаследовавших традиции колдовства древних римлян, где было сказание о юноше, попросившим в дар у кладези мировых знаний за свою вечную службу способность разговаривать с мертвыми. И был этот юноша одарен заклинанием, которое стоило лишь ему произнести, как мертвецы представали перед ним и могли поведать все самые сокровенные тайны, какие только мог пожелать бесстрашный юноша.

Рудольф оказался крайне заинтересован этим древним обрядом и все раздумывал над его подлинностью и дальнейшим практическим применением, после чего, вооружившись собственным знанием и знаниями его предшественников, видоизменил заклинание, дабы теперь мог человек раскрывать тайны, заключенные в предмете. Затем, сразу же он применил обряд этот и увидел, как размытые облики слов и букв, похожие лишь на разводы чернил, стали приобретать вполне привычные человеческому глазу формы, которые, впрочем, не могли быть отнесены ни к одному из существующих ныне языков.

Теперь же, Рудольф позвал меня, чтоб я мог подтвердить его здравомыслие и своими глазами увидел то, что сокрыто за размытыми асимметричными формами. Признаться, вначале мною овладело опасение за психическое здоровье моего товарища, но любопытство, в конечном итоге, всегда берет вверх. Он положил передо мной загадочный дневник и свою тетрадь, в которой черной пастой был написан текст заклинания, в котором я с удивлением и тревогой узнал молитвенное содержание, адресованное Потустороннему. После выполненного мною обряда, комната наполнилась странным набором звуков, запахов и визуальных образов, заслонивших собою реальность на ничтожный миг, затем же, когда я посмотрел на открытую страницу дневника, на ней со страхом и трепетом увидел я надпись на неизвестном мне языке [далее неразборчиво].

Такой быстрый прогресс в изучении сокрытого еще более разогрел во мне интерес к загадочной книге, после чего я, переночевав у Рудольфа, договорился с ним о встрече в библиотеке на следующий же день, где мы условились плотнее заняться изучением надписей, могущих пролить свет на древние тайны человечества.

К сожалению, одного лишь голого энтузиазма было недостаточно, чтобы сломить и развеять туман невежества современного человечества: никаких источников по поводу обнаруженного нами языка в доступе не оказалось, а все профессора качали головой и справлялись о нашем самочувствии, рассмотрев туманные каракули, которые можно было увидеть лишь с помощью древнего обряда суеверных итальянцев.

Все это очень угнетало Рудольфа: он почти перестал появляться на учебе, предпочитая сидеть в своем кабинете в тщетных попытках разобраться в тайнах замшелого прошлого.

Однажды, когда я в очередной раз решил навестить своего друга и справиться об его успехах, он пропал. Никто из соседей не знал, куда решил отправиться Рудольф, и что двигало им в этот момент, но я знал, что если он и вернется, то принесет с собой те знания, которых нам недоставало для разгадки. Так и случилось.

Спустя двенадцать дней, Рудольф позвонил мне среди ночи и попросил как можно скорее явиться к нему, что я, ведомый нескрываемой жаждой знаний, тут же и сделал. Зайдя в комнату, я не поверил глазам – от прежнего моего друга осталась лишь его тень, обтянутая кожей: глаза запали, раздутые от недосыпа, щеки впали, волос на голове почти не осталось, а осанка выдавала в нем глубокого старца, хотя глаза его по-прежнему горели нестерпимо ярким пламенем.

На мои попытки справиться о его самочувствии, Рудольф лишь махнул рукой, вытащив костлявой своей рукой из сумки несколько свертков с книгами и свитками, которые должны были помочь нам разгадать тайны, заключенные в старом томе. Рудольф попросил меня снова остаться с ним и помочь расшифровать потаенный смысл текста, на что я, не без удовлетворения, согласился.

Целую ночь мы бились над расшифровкой текста, после чего убедились лишь в одном – в книге содержалось описание некоего метафизического мира, неразрывно связанного с движущимся циклически миром сущим, то есть миром людей, если так можно выразиться. Причем большая часть свитков, добытых Рудольфом неизвестными мне путями, оказалась лишь сборником преданий о существовании некой высшей жреческой практики, утерянной в веках. Какие-то из сказаний предостерегали искателей, какие-то не указывали на явную опасность древнего знания, но ясно было одно – все это не выдумки и не фокусы.

После этой ночи, Рудольф вновь отправился в путь, дав мне наставления изучать ритуалы, описанные в книгах, принесенных им ранее. По его мнению, лишь они одни могли указать нашему исследованию дальнейший путь, поскольку академическая наука на этом этапе окончательно утратила свою компетенцию.

С тех пор прошло больше месяца, но Рудольф так и не вернулся. Боюсь, путь его обрывается на этом месте, но мои искания все еще плодотворны – методом проб и ошибок, я отыскал некоторую закономерность в нескольких ритуальных книгах, объединенных лишь похожим стилем речи. Каждая из них возвращала меня к таинству жертвоприношения, где главным объектом была жизненная энергия человека, которой сам хозяин вправе распоряжаться, как ему вздумается, в том числе обменивать на сокровенные знания, к которым я подобрался вплотную. Теперь мне открылись многие доселе невиданные загадки, которые, впрочем, бесполезно описывать убогим человеческим языком [далее неразборчиво].

После всех изысканий, я оставляю эту книгу в надежде, что наши труды не окажутся напрасными. Теперь мои ощущения, обострившиеся до степени, граничащей с безумием, ясно говорят о скорой моей кончине. Все самое сокровенное теперь содержится на страницах загадочного [неразборчиво], тайна, которую еще придется раскрыть. Наших сил оказалось недостаточно, а я угасаю в своей беспомощности и молю не высшие сущности, но людей, дабы они не отступились от знаний, на какие бы жертвы они не толкали».

Дневник был найден в пустой комнате дворецким, ужаснувшимся от вида жилища владельца дома, полностью забитого оккультной символикой и прочими гнусными атрибутами запретных знаний.

Точная судьба книг неизвестного происхождения, как и их владельцев, остается неясной, хотя до сих пор многие исследователи чувствуют невыносимую притягательность тех знаний, что носят на себе древние нетлеющие страницы, а те, кому удалось приблизиться к источникам тайн старинного жречества, неизбежно оказываются признаны безумцами и с нескрываемым презрением отчуждаются Церковью, объявившей проводимые искателями ритуалы богохульными.