Тот, кто вернулся из завтра

Тренировочный зал клана Учиха дышал усталостью. Деревянный пол был изрезан и исцарапан так, словно по нему годами скребли чем-то тяжёлым и упрямым. На стенах висели свитки — прибитые аккуратно, один под другим, — и каждый из них молча напоминал о том, чему здесь учили. Сквозь щели узких окон просачивались тонкие полосы света и зависали в воздухе, подсвечивая пыль, поднятую прежними занятиями.

Посреди зала, на самом стёртом участке пола, стояла девочка с чёрными волосами. Волосы были туго стянуты в хвост, чтобы не лезли в глаза, а глаза смотрели прямо перед собой — туда, где не было ни цели, ни манекена, только пустое пространство. Девочке было восемь лет, и звали её Мадара Учиха. Руки она держала чуть согнутыми в локтях, ладонями вверх; пальцы напряжённо скрючились, словно у человека, который долго держит одно и то же положение и не позволяет себе расслабиться.

Сбоку, у стены, в тени свитков стоял инструктор. Он был невысокий, немного сутулился, и лицо у него было такое, которое, казалось, давно отучилось удивляться. На нём висел старый, выцветший жилет, на плечах были нашиты потёртые знаки клана. Инструктор не двигался; лишь изредка переводил взгляд с рук девочки на её лицо, словно проверял не только технику, но и то, не дрогнет ли у неё подбородок.

— Концентрируйся на ладонях, Мадара, — инструктор сказал это негромко, но так, что слова прозвучали без суеты и сразу заняли своё место в тишине. — Не на стенах, не на полу и не на себе. Концентрируйся там, где живёт огонь.

Он слегка наклонил голову, показывая, что наблюдал. Девочка глубже втянула воздух; плечи её едва заметно поднялись и опустились, и зал снова замер в ожидании.

Мадара медленно закрыла глаза — так ей было проще не смотреть по сторонам. Напряжение внутри собралось в груди и будто потекло вниз по рукам, словно тепло, которое медленно расходится по телу. Пальцы начали неметь, но она только крепче сжала кисти, удерживая форму печати так, как её учили.

Некоторое время ничего не происходило. Зал оставался таким же тусклым и пыльным. Затем над её ладонями появилась тонкая, почти незаметная дымка. Она дрогнула, словно паутинка на ветру, и сразу растаяла.

Инструктор сдвинул брови, но ничего не сказал. Он чуть переступил с пятки на носок, как будто собирался сделать замечание, однако выдержал паузу.

— Ещё, — произнёс он тем же спокойным голосом. — Ты не зажигаешь свечу на похоронах, ты разжигаешь оружие. Не жалей его.

Мадара кивнула, не поднимая головы. Веки оставались опущенными, ресницы слегка дрожали, и взгляд она прятала, будто не хотела, чтобы его заметили. Вдох, выдох, ещё один вдох — на этот раз медленнее.

Ощущение в руках стало плотнее. Словно из глубины тела кто-то потянул вверх невидимую нить, и по ней пошло тепло — сначала слабое, как тлеющий уголёк, потом всё более уверенное. Ладони покалывало, будто по коже провели иголками.

В следующий миг над её руками вспыхнуло пламя.

Огонь вырвался резко и сразу ухватился за воздух. У основания он был ярко-оранжевым, по краям темнее, и колебался неровно и жадно. Свет лёг на лицо девочки, вытащив из полумрака черты, которые обычно оставались в тени.

В этом свете глаза Мадары казались не просто тёмными, а почти чернильными. Зрачки расширились, и в них отражалось то самое пламя, которое она только что вызвала. По диагонали через зал легла тень от её маленькой фигуры, и помещение стало казаться темнее.

Огонь колыхался над её ладонями, и в его движении угадывались знакомые формы. Ей не нужно было ничего придумывать: она уже видела крыши чужих домов, охваченные таким же пламенем, видела обугленные балки, поваленные ворота и людей, которые лежали неподвижно возле своих печей. Тогда огонь шёл вперёд вместе с её кланом, и никто не называл его чудовищем. Теперь пламя держалось у неё в руках и жило своей жизнью.

Она дёрнула пальцами, будто обожглась, и резко сжала ладони. Огонь сразу съёжился и исчез, не успев зацепиться за воздух. В нос ударил слабый запах обгоревшего дерева, напоминавший о тренировочных манекенах, которые здесь сжигали до неё.

Инструктор выпрямился и скрестил руки на груди.

— Почему прекратила? — он не спрашивал, а скорее констатировал, но ответа всё же ждал.

— Пламя было достаточно сильным, — сказала Мадара. Голос у неё звучал ровно, хотя в горле пересохло. — Дальше оно бы расползлось.

Она подняла голову и посмотрела на мужчину. Взгляд не поднимала до конца, не встречалась с его глазами, а остановилась где-то на уровне подбородка, словно и там можно было найти решение.

— Огонь как ребёнок, — инструктор слегка дёрнул щекой со старым шрамом. — Если его не пускать гулять, он никогда не научится бегать. Ты его задушила.

— Если его пустить, он может сжечь лагерь, — ответила девочка. Она не улыбнулась и не попыталась смягчить слова. — Тогда некому будет учиться бегать.

Инструктор на секунду задержал дыхание. Затем коротко фыркнул, будто услышал шутку, которой здесь никто не ожидал.

— За лагерь отвечают взрослые, — наконец сказал он. — Ты отвечаешь за технику. Делай то, что тебе положено, Мадара. Остальное сделают те, кому положено остальное.

Он подошёл ближе, взял её за руки и повернул ладони тыльной стороной вверх, проверяя кожу. На пальцах было лёгкое покраснение, но ожогов не оказалось.

— Руки целы, голова тоже на месте, этаж не загорелся, — произнёс он спокойно, словно проводил обычную проверку. — На сегодня достаточно. Завтра продолжишь.

— Да, — ответила девочка. Она слегка кивнула, принимая решение. — Я буду здесь к рассвету.

— Будешь здесь, когда тебе скажут, — инструктор разжал её пальцы так, будто отпускал не ученицу, а инструмент, который больше не нужен. — Ступай.

Она отошла от середины зала, слыша, как под босыми ступнями тихо поскрипывают доски. Пламя она больше не вызывала, даже для проверки. Зал снова погрузился в сумрак, и огонь его уже не освещал.

Снаружи воздух оказался немного свежее, хотя ненамного. Лагерь Учиха жил обычной жизнью военного клана. Между шатрами ходили люди, переносили ящики, свитки, оружие. Где-то ближе к периметру лаяли собаки, а дальше, за деревянными кольями, начинался лес, который днём выглядел просто тёмным, а ночью становился сплошной стеной.

Мадара шла между палатками, придерживая рукой ремень, чтобы не зацепиться за свободный край. На одних шатрах висели знаки клана, на других оставались следы старых атак — заштопанные разрезы и подпалины. Лагерь жил настороженно, но к этому уже привык.

У своего шатра она остановилась. Полотно было натянуто ровно, колышки глубоко вбиты в землю, верёвки не провисали. Внутри, под низким потолком, её ждал младший брат и тонкий матрас, на котором, по мнению взрослых, вполне можно было выспаться до следующего боя.

Однако к воротам лагеря её не отпустили.

— Мадара, — голос прозвучал сзади, и девочка остановилась, так и не успев поднять руку к пологу. — Отец велел, чтобы ты пришла.

У шатра стоял молодой шиноби, старше её примерно на десять лет. На лбу у него туго был завязан протектор с символом клана, волосы собраны в пучок. В одной руке он держал свиток, другой поправлял плечевую повязку.

— В чей шатёр? — спросила она, хотя ответ был очевиден.

— К нему, — мужчина слегка кивнул в сторону большого шатра в центре лагеря. — Сейчас.

Он не торопил её и не заводил разговора, просто ждал, пока она сдвинется с места.

Мадара на мгновение перевела взгляд на свой вход, где за тканью, по её расчётам, должен был сидеть, свернувшись, маленький Изуна. Потом убрала руку от полога и направилась к центру лагеря.

Шатёр главы клана стоял немного в стороне. Он не был богато украшен, однако всё в нём выдавало его значение. Верёвки были толще, колья вбиты глубже, охранники у входа стояли прямее остальных. Внутри тускло горели масляные лампы, и из-за этого вход казался тёмным прямоугольником, в который приходилось шагать без колебаний.

Охранники молча отодвинули полог, и девочка вошла.

В шатре пахло маслом, бумагой и металлом. На стенах висели карты: часть была исписана пометками, часть перевязана верёвками. У низкого стола в центре стояли табуреты, но сейчас на них никто не сидел.

Таджима Учиха стоял, опершись руками о стол, и рассматривал развернутый перед ним свиток. Спина у него была прямая, плечи широкие, волосы собраны в строгий хвост. Он не обернулся, когда дочь вошла, однако по тому, как чуть изменилось напряжение в плечах, было ясно, что он заметил её сразу.

Мадара остановилась у входа, немного в стороне от центральной линии. Она знала, где нужно стоять, чтобы не загораживать свет ламп и не мешать обзору карт.

Некоторое время в шатре слышался только тихий треск фитилей. Масло в лампах горело медленно, и на стенах шевелились тени. Тень Таджимы была большой и неподвижной, тень девочки — короткой и тонкой. Наконец мужчина выпрямился и медленно повернулся. Лицо у него было резкое, словно вырезанное из камня, и каждая морщина лежала на своём месте. Взгляд остановился на дочери без удивления и без мягкости.

— Тренировка закончена, — произнёс он не как вопрос. Голос у него был низкий, и слова ложились одно за другим, словно их раскладывали по порядку.

— Закончена, отец, — ответила Мадара и слегка согнула ноги, переходя в формальный поклон. — Инструктор сказал, что я продолжу завтра.

— Инструктор сказал правильно, — Таджима даже не кивнул, просто принял сказанное. — Сегодня у нас нет лишнего времени на повторения.

Он обошёл стол и подошёл ближе. Масляный свет скользнул по его лицу, подчеркнув скулы и тёмные глаза. На столе, среди свитков с пометками и схемами, лежал отточенный кунай. Металл был чистый, матовый, рукоять обмотана кожей. Оружие выглядело новым, без зазубрин и сколов.

Таджима взял кунай и повернул его в пальцах, будто ещё раз проверял баланс. Затем остановился напротив дочери.

— Тебе восемь лет, — произнёс он так, словно объявлял начало дела. — Для Учиха это возраст, когда ребёнок перестаёт быть наблюдателем.

Он протянул ей нож, держа его лезвием от себя.

Мадара подняла руки. Кожа на ладонях ещё помнила тепло недавней техники. Теперь под пальцы лёг холод металла — ощущение другое, сухое и твёрдое. Она сжала рукоять, чувствуя, как она упирается в костяшки.

— С этого дня, — продолжил Таджима, не отводя взгляда, — ты не только учишься. С этого дня ты носишь оружие. Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что я буду сражаться, когда ты прикажешь, — сказала девочка. Головы она не опустила, хотя взгляд её по-прежнему не доходил до его глаз и задерживался где-то на уровне воротника. — И что я буду защищать клан.

— Ты будешь защищать не только клан, — поправил её отец. — Ты будешь защищать порядок. Здесь, — он слегка повернул голову в сторону карт, — люди живут потому, что кто-то держит оружие в руках. Если этот кто-то его уронит, всё остальное рухнет вместе с ним.

Он ненадолго замолчал, давая словам лечь как следует.

— У тебя есть младший брат, — добавил он, не меняя тона. — У него нет куная. У него нет права выбрать, когда и за что он умрёт. У тебя есть. Ты будешь стоять впереди.

— Я буду стоять там, где ты скажешь, — ответила Мадара. Пальцы её крепче сжали рукоять, и кожа по краям побелела. — Я не уроню оружие.

— Если уронишь, поднимешь, — сухо сказал Таджима. — И продолжишь.

Он отступил на шаг и снова скрестил руки.

— Я видел отчёт инструктора, — в его голосе не появилось даже намёка на одобрение. — Техника у тебя хорошая, чакру ты собираешь быстро. Но огонь у тебя выходит короткий. Ты гасишь его раньше, чем нужно.

— Я удержу его дольше, — пообещала девочка. Она выпрямила спину, будто старалась этим восполнить недостаток роста. — Я буду тренироваться.

— Ты будешь не только тренироваться, — отец покачал головой. — Сегодня ночью периметру может понадобиться каждый, кто умеет держать оружие. Разведка принесла новости.

Он чуть наклонился вперёд, чтобы она не пропустила ни слова.

— Поблизости заметили движение чужих. Не факт, что они идут к нам, но никто не станет ждать, пока это станет фактом. Если прозвучит сигнал тревоги, ты выведешь своего брата к центральной линии обороны и останешься там. Ты не побежишь вперёд одна, не останешься в шатре и не потеряешь его в толпе. Ты поняла?

— Поняла, — сказала Мадара. Повторять приказ ей не требовалось. — Я выведу Изуну к линии и останусь с ним.

— Ты останешься между ним и тем местом, откуда пойдёт удар, — уточнил Таджима. — Если не сможешь сохранить ему жизнь, ты хотя бы обеспечишь ему достойную смерть.

Сказал он это тем же тоном, каким обычно говорил о распределении дозоров.

Мадара не вздрогнула. Лицо её осталось спокойным; только губы на миг сжались, и это сразу прошло.

— Да, — сказала она, не подбирая лишних слов. — Я сделаю, как ты сказал.

— Вот и хорошо, — отец кивнул впервые за весь разговор, коротко и тяжело. — Иди.

Он вернулся к столу, словно разговор был закрыт так же окончательно, как свиток, который он снова развернул. Девочка чуть отступила, повернулась и вышла из шатра. Охранники опять опустили полог, отрезав её от карт, ламп и тяжёлого отцовского голоса.

Дорога назад к их шатру показалась короче. Лагерь начинал готовиться к ночи. Где-то гасили лишние огни, где-то, наоборот, зажигали дополнительные факелы. Бойцы сменяли друг друга на постах, коротко перекликались, и эти голоса звучали сухо, почти отрывисто.

Внутри шатра было полутемно. Сквозь ткань просачивался слабый свет от соседних костров. В углу, на тонком матрасе, сидел маленький мальчик с густыми чёрными волосами, которые падали ему на глаза. Он обхватил колени руками и внимательно смотрел на полог, будто надеялся одним взглядом удержать его от чужих рук.

Когда Мадара вошла, он сразу вскинул голову, и в глазах у него мелькнуло облегчение.

— Ты долго не возвращалась, — сказал Изуна. Голос у него был тихий, а в словах слышалась лёгкая заминка, словно некоторые звуки давались ему не сразу. — Я думал, ты, может, опять пошла к реке.

— Я была у отца, — ответила она и осторожно села рядом. Матрас мягко просел под их весом, и они слегка столкнулись плечами. — Он хотел поговорить.

— Он опять говорил, что все должны быть сильными, — мальчик не спросил, а просто угадал. — Он всегда это говорит.

— На этот раз он говорил про тебя, — сказала Мадара. Она сняла с пояса ножны, чтобы кунай не упирался в бок, и положила их рядом, так чтобы брат тоже мог их видеть. — Сказал, что ты ещё маленький и у тебя нет куная.

— Это я знаю, — Изуна опустил взгляд на металл, блестевший в полутьме. — И что дальше?

— Дальше он сказал, что, если будет тревога, я должна вывести тебя к линии. И быть впереди тебя.

— Впереди — это там, где опаснее, — мальчик сжал пальцами ткань матраса. — Может, он ошибся и хотел сказать, чтобы я был сзади тебя.

— Он не ошибается, — спокойно ответила Мадара. Она поправила на нём рубаху, расправляя на плечах сбившуюся ткань. — Он хочет, чтобы ты дышал. Если кто-то и должен будет не дышать, это буду я.

— Я не хочу, чтобы ты не дышала, — Изуна нахмурился, пытаясь сказать точнее. — Если кто-то... ну... ты понимаешь... если кто-то должен будет... лучше пусть это буду я.

— Тебе пять лет, — напомнила она, не меняя тона. — Ты не можешь решать такие вещи.

— Но я же могу думать, — возразил он и, сам того не замечая, поднял руку, будто хотел схватиться за её локоть, но передумал и опустил. — Я могу думать, как было бы честно.

— В войне мало честного, — сказала Мадара. Она провела рукой по его голове, убирая прядь, закрывавшую глаз. — Есть то, что работает. Я умею технику огня. Ты пока умеешь только прятаться в шатре и задавать вопросы.

— Я ещё умею быстро бегать, — возразил Изуна, и в голосе у него мелькнула обида. — И я умею считать до ста.

— На линии обороны быстро бегать не всегда помогает, — она едва заметно улыбнулась краем губ, но улыбка вышла сдержанной. — А вот считать до ста может пригодиться, если скажут ждать.

Мальчик вздохнул.

— Ты не шутишь, — на этот раз он не стал спорить. — Ты никогда не шутишь про такие вещи.

— Про такие вещи не шутят, — согласилась Мадара. Она поднялась, поправила повязку на поясе и посмотрела на полог. — Ложись. Если тревога будет ночью, лучше встретить её не сонным.

— А ты сама ляжешь? — не отставал брат. — Ты же будешь рядом.

— Я буду рядом, — подтвердила она. — Куда мне от тебя деваться.

Она подождала, пока он улёгся, накрыла его грубым одеялом и только потом легла рядом, не раздеваясь. Кунай она не убирала далеко; рука осталась возле ножен, так что пальцам достаточно было только чуть повернуться.

Лагерь тем временем всё плотнее втягивался в ночь. За шатрами темнел лес, по периметру зажгли дополнительные факелы. Охранники расставляли сигнальные печати, проверяли узлы, обменивались короткими фразами, в которых не было ни лишних слов, ни смеха.

Ближе к середине ночи воздух изменился. Сначала это был почти неуловимый сдвиг — словно кто-то в темноте шагнул вперёд. Потом вдалеке, у линии колышков, раздался короткий резкий свист.

Сигнал тревоги был негромким, но таким, который все узнавали сразу. Сон он рассекал лучше любого крика.

Мадара открыла глаза в тот же миг, как Изуна дёрнулся под одеялом. Шатёр ещё оставался тёмным, но снаружи уже метались тени.

— Это оно, — тихо сказал мальчик, хотя говорить в сущности было незачем. — Это тревога.

— Да, — ответила она и уже поднималась. Эти два коротких слова заменили всё остальное.

Одним движением она вскочила на ноги и перекинула через плечо ремень с ножнами. Пол под ногами чуть дрожал от шагов тех, кто уже бежал к своим местам. Снаружи выкрикивали имена, отдавали команды, зажигали новые огни.

— Не уходи без меня, — попросил Изуна и, ещё не успев толком встать, потянулся к ней. — Я пойду, как ты сказала.

— Вставай, — приказала она, схватив его за руку и рывком поднимая. — Быстро. Обувайся. Не спотыкайся.

Шатёр наполнился суетой. Но даже в этой суете движения девочки оставались собранными. Она проверила, застегнул ли он ремни, не болтается ли край одежды, за который можно зацепиться. Потом откинула полог и первой вышла наружу.

Ночь снаружи уже стала другой. По периметру лагеря вспыхивали огни, точно в темноту один за другим бросали горящие факелы. На вышке перекликались дозорные, подбегали шиноби, щёлкали застёжки на кобурах, на ходу затягивались повязки. Воздух наполнился запахом дыма, металла и человеческого пота, только что поднятого со сна.

— Все к центральной линии! — кричал кто-то, пробегая мимо. — Первый отряд — к восточному сектору, второй — к северу!

— Детей к середине лагеря! — другой голос, старше и жёстче, перекрыл первый. — Не растаскивать по палаткам, всех в одну зону!

Мадара не искала глазами отца. Она знала, что у него есть своё место и свои дела, и ей там делать нечего. Она тянула за собой Изуну, который ещё не до конца проснулся, но уже понял, что время для вопросов прошло.

— Держись за меня, — она не выпускала его руки. — Если потеряешься, стой на месте и кричи. Но лучше не теряйся.

— Я не хочу теряться, — пробормотал он, спотыкаясь, но послушно переставляя ноги. — Я буду держаться.

Они быстро добрались до центральной части лагеря, где уже выстраивали наскоро собранную линию обороны. Между шатрами ставили щиты, подтаскивали ящики, пускали в дело всё, что могло дать хоть какое-то укрытие.

— Ты, с мальчишкой, иди туда! — один из старших, заметив их, махнул рукой в сторону, где уже собралась небольшая группа женщин, стариков и нескольких подростков постарше Мадары. — Встаньте за вторым рядом, не путайтесь под ногами.

— Я должна быть впереди брата, — возразила она. В голосе не было упрямства, только сухая ясность. — Это приказ главы клана.

— Тогда стой впереди него, но не лезь за щит, — мужчина не стал долго спорить. Времени на выяснение, кто главнее, сейчас было меньше, чем на исполнение приказов. — Полезешь сама в бой — я потом лично поговорю с твоим отцом.

— Я буду там, где нужно, — ответила Мадара и повела Изуну к указанному месту.

Они остановились возле грубо составленных щитов и ящиков с припасами. Позади уже теснились те, кто не мог или не должен был идти в первую линию. Кто-то успокаивал детей, кто-то молча держал старое оружие, не особенно веря, что оно пригодится.

Мадара поставила брата позади себя и встала так, чтобы плечами закрыть ему обзор. Ноги она расставила шире, чуть подалась корпусом вперёд, принимая стойку, в которой уже не было ничего учебного.

Короткое копьё, висевшее у неё за спиной, привычным движением оказалось в руке. Древко легло в ладонь так, будто всегда там и было. Другой рукой она проверила кунай на поясе, ощущая его вес и холод. Во всей её позе ещё не было взрослой уверенности, но не осталось и детской растерянности.

— Не отходи, — сказала она, повернув голову ровно настолько, чтобы краем глаза видеть брата. — Даже если будет очень громко.

— Я буду смотреть на твою спину, — тихо ответил Изуна. — Если я буду смотреть на неё, мне будет не так страшно.

— Тогда смотри, — сказала она, возвращая взгляд вперёд. — Спина никуда не денется.

Из темноты за периметром донёсся глухой звук, похожий на треск крупной ветки. Затем ещё один. На вышке кто-то крикнул о движении у леса, и этот крик сразу подхватили по лагерю десятки голосов.

— Вижу силуэты!

— С юго-востока идут!

— Держать дистанцию! Не трогать печати раньше времени!

Над лесом вспыхнула первая чужая техника. Оранжевый язык огня взметнулся в небо и на мгновение осветил верхушки деревьев и фигуры, быстро двигавшиеся между стволами. Лагерь ответил почти сразу. Со стороны башен ударили свои огненные струи, земля глухо откликнулась выбросом чакры. Запах дыма стал плотнее, воздух будто потяжелел.

— Пошли! Первый ряд — вперёд! — где-то слева прогремел голос, которому привыкли подчиняться. — Не подпускайте их к шатрам!

Воины клана двинулись вперёд, закрывая собой промежутки. В темноте загорелись Шаринганы — вспыхнули красные глаза, выхватывая из ночи силуэты противников.

Мадара стояла за их спинами, но расстояние не давало ощущения безопасности. Сквозь щели между фигурами она видела вспышки атак, слышала глухие удары и чувствовала запах крови, смешивающийся с дымом. Её тело было напряжено до предела. Пальцы крепко держали древко копья, так что суставы давно побелели. В груди колотилось так, будто сердце пыталось вырваться вперёд раньше её самой.

Но она не отступала. Она стояла там, где ей велели стоять, и знала только одно: между братом и тем, что выходит из темноты, стоит она.

Когда один из врагов оказался ближе, чем следовало, всё произошло очень быстро.

Мужчина в чужом доспехе, с выбитым плечом, но всё ещё крепко державший оружие, выскочил из-за спин переднего ряда, сбив кого-то на землю. Он рванул к щитам, пытаясь прорвать линию, и на мгновение его глаза встретились с глазами девочки, стоявшей перед мальчиком с копьём. В этом взгляде не было времени для удивления. Там было только движение.

Мадара слегка сместила ногу, перенося вес. Копьё дёрнулось вперёд. Она не успела подумать, с какой силой нужно ударить. Просто сделала то, чему её учили: выбрала цель, сократила расстояние и направила острие туда, где удар будет самым действенным.

Столкновение оказалось тяжелее, чем с тренировочным манекеном. Тело врага было живым, и живое сопротивлялось. Но сила удара и выбранный угол сделали своё.

Мужчина дёрнулся, захрипел и пошатнулся, будто у него вдруг подломились ноги. В руке у него ещё оставалось оружие, но поднять его он уже не смог. Мадара почувствовала, как древко копья вздрогнуло. Она не отпустила его, хотя пальцы и без того были сведены напряжением.

— Не смотри, — быстро сказала она брату, не оборачиваясь. — Смотри на меня.

— Я уже смотрю, — прошептал Изуна. Голос его был едва слышен, но не сорвался. — Я никуда не смотрю, только на тебя.

Впереди клан продолжал сражаться. Огонь вырывался из рук, освещал ночь и бросал резкие, пляшущие тени на лица и шатры. Крики, удары и лязг стали единственным фоном.

Для восьмилетней девочки, стоявшей между братом и этой волной, всё происходящее не было ни легендой, ни рассказом взрослых голосов. Это было то, что происходило сейчас — под руками, под ногами, под кожей.

Она стояла в боевой стойке: с копьём в руках, с кунаем на поясе, с хрипом чужого дыхания, которое постепенно затихало перед ней. И огонь, который недавно вспыхивал над её ладонями в тренировочном зале, теперь жил вокруг совсем иначе — без свитков на стенах и без инструктора, который считал секунды.