Тот самый момент, когда надо переродиться и заняться религией

Дождь. Не ливень, смывающий грехи города, а та самая, знакомая до тошноты морось. Она не очищала, а марала, оставляя на давно немытых окнах квартиры Луки мутные, жирные разводы, сквозь которые мир казался грязной акварелью, размытой слезами. Капли методично, с тупой настойчивостью долбили по стеклу, словно пытались просочиться внутрь, в эту маленькую, душную коробку, где время текло густой, застоявшейся смолой.

Он сидел за крохотным кухонным столом, дешевой пластмассовой пародией на мебель. В руках – тяжелая керамическая кружка. Когда-то она была белой, с веселым логотипом какой-то забытой компании-корпоратива. Теперь – серо-коричневая от тысяч порций дешевого растворимого кофе и тысяч же небрежных мытьев. Кофе внутри остыл. Давно. Он знал это еще до первого глотка, но все равно поднес кружку к губам. Горьковато-пресная жидкость обожгла язык не температурой, а самой своей сутью. Жидкая рутина. Он сделал еще глоток. И еще. Не потому что хотел, а потому что так надо. Утро надо было запустить, как старый, заевший механизм. Завести пружину еще на один виток бессмысленного круговорота.

За окном светлело, но свет этот был болезненным, выхолощенным, как флюоресцентные лампы в офисе. Серый утренний сумрак не обещал солнца, лишь постепенное, мучительное превращение ночной тьмы в дневную муть. Воздух в кухне был спертым, пропитанным запахом вчерашней яичницы, пыли и чего-то несвежего, что завелось под раковиной и на что не хватало сил обратить внимание. Тридцать два года. По паспорту. По ощущениям – глубокий, изношенный старик, чьи кости скрипели не от возраста, а от бесконечного повторения одного и того же дня. Работа. Еда. Сон. Работа. Еда. Сон. Промежутки заполнялись тупым листанием лент соцсетей, просмотром бесконечных сериалов, которые сливались в один серый поток, и попытками уснуть, пока мозг назойливо прокручивал фрагменты бессмысленных задач завтрашнего дня. Смысл? Он давно растворился где-то между вчерашним недописанным отчетом и завтрашним звонком будильника, который прозвенит ровно через семь часов и сорок пять минут. Он знал это с математической точностью. Каждый день. Круги ада. Дантовы, но без поэзии, без надежды на чистилище. Просто плоский, бесконечный ад рутины.

Он допил кофе до дна, ощущая на языке гущу – мелкие, неприятные гранулы нерастворимой дешевизны. Встал. Стул противно заскрипел по линолеуму. Тело отозвалось тупой ломотой в пояснице – подарок дешевого офисного кресла и восьми часов в день в одной позе. Прошел в узкий коридор, больше похожий на чулан. На стене висело старое, с потускневшей амальгамой зеркало в пластмассовой раме. Он посмотрел в него. Не всматривался – просто посмотрел, как смотрят на давно знакомый, но неприятный предмет.

В зеркале смотрел на него призрак. Запавшие глаза, подернутые влажной пеленой усталости. Глубокие, сине-фиолетовые тени под ними, будто кто-то вдавил большие пальцы прямо в кожу. Карие раньше, теперь они казались просто темными, без блеска, без искры – выгоревшие угли. Волосы, когда-то густые и темно-каштановые, теперь тусклые, жирные у корней, с непослушными прядями, свисающими на лоб и виски. Их давно пора было стричь, недели три как минимум. Но зачем? Кому это нужно? Кто увидит? Коллеги в офисе, такие же серые тени, бегающие взглядом по мониторам? Начальник, видевший в нем лишь ресурс, способный генерировать килобайты текста и таблиц? Никто. Он был невидимкой. Человеком-функцией. Человеком-ошибкой в системе, которая терпела его только потому, что кому-то нужно было заполнять бумажки. Зеркальный призрак безмолвно спросил: «Кому ты нужен? Кто вспомнит твое имя через год после того, как ты перестанешь приходить?» Ответом была только тишина, нарушаемая мерзким стуком дождя по стеклу и скрипом половиц под его собственными шагами.

Он натянул пиджак – серый, мятый, чуть блестящий на локтях и воротнике от долгой носки. Галстук – такой же безликий, сине-серый в мелкую крапинку – был повязан раз и навсегда, ослабевая за ночь, но не развязываясь. Просто поправил узел. Костюм висел на нем мешком, подчеркивая худобу и сутулость. Бросил взгляд на часы – дешевые кварцевые, с пластиковым ремешком. Пора. Еще один день в беличьем колесе.

Улица встретила его, как всегда, – ледяным, влажным поцелуем ветра в лицо и едким, тяжелым запахом мокрого асфальта, бензина и чего-то городского, гниющего. Воздух был настолько насыщен влагой, что дышалось, будто глотая холодную, жидкую вату. Люди – десятки, сотни таких же серых теней – спешили, уткнувшись в асфальт или в экраны смартфонов, прячась под черными, синими, серыми зонтами, превратившимися в маленькие, мокрые купола-панцири. Они текли по тротуарам густым, молчаливым потоком, избегая взглядов, случайных касаний. Стадо, движимое инстинктом: метро-работа-метро-дом. Ни мыслей, ни эмоций – только движение.

Он шагнул в этот поток, став его частью. Не шел – его несло. Ноги двигались автоматически, знали каждую трещинку на тротуаре, каждый выступ бордюра. Взгляд скользил по мокрым стенам домов, по рекламным плакатам, обещавшим счастье за деньги, которых не было, по грязным витринам магазинов. Мысли, вязкие и тягучие, как этот воздух, крутились вокруг микроскопических вариаций вечера. Посмотреть фильм? Какой? Все они сливались в один. Лечь спать пораньше? Чтобы ворочаться и думать о завтрашнем дне? Или просто лежать и смотреть в потолок, слушая, как сосед за стеной кашляет? Эти вопросы были жалкой пародией на выбор, на контроль над своей жизнью. Единственные переменные в уравнении его небытия. *Формула тоски: W + E + S + D = 0. Где W – работа, E – еда, S – сон, D – отчаяние. Результат – ноль. Ничто.*

Перекресток. Большой, оживленный, даже в этот мерзкий час пик под дождем. Светофоры, мигающие красным и желтым для машин. Пешеходный – красный человечек. Он остановился, как и другие тени, ждущие зеленого. Стоял, невидящим взглядом глядя на мокрый асфальт под ногами, на отражения фонарей и фар, растянутые в лужах в причудливые, дрожащие световые дорожки. В ушах – гул города: шипение шин по мокрому покрытию, гудки где-то вдалеке, монотонный голос диктора из динамика автобуса, подъезжающего к остановке, шелест дождя по зонтам и капюшонам. Шум, который уже давно превратился в белый фон, в тишину его внутренней пустоты.

Зеленый. Человечек ожил, зашагал. Механический импульс прошел по толпе. Шаг вперед. Все вместе. Стадо тронулось. Он шагнул, погруженный в свои вязкие мысли, не глядя по сторонам, только вперед, на противоположный тротуар. Один шаг. Второй. Третий.

И тогда он услышал. Не просто звук, а низкий, звериный рев. Он шел не спереди, не сзади – откуда-то сбоку, нарастая с чудовищной, нечеловеческой скоростью. Рев мотора, работающего на запредельных оборотах, сливающийся с пронзительным, истеричным визгом резины, теряющей сцепление с мокрым асфальтом. Звук не просто нарастал – он рвал пространство, заполняя собой все, вытесняя мысли, дождь, гул города.

Он не успел повернуть голову. Не успел даже понять, откуда он. Время не замедлилось – оно схлопнулось. Остался только этот рев, впивающийся в барабанные перепонки, и мгновенное, животное понимание где-то на уровне спинного мозга, в древних отделах, отвечающих за страх. Опасность. Смерть.

Удар.

Это не было болью. Сначала. Это был разрыв. Физический разрыв ткани реальности. Ощущение, будто гигантский кувалда из чистой кинетической энергии врезалась ему в бок, выбив воздух из легких одним спрессованным стоном. Мир взорвался. Белый, ослепляющий, невыносимый свет – не от фар, а от самого удара, от сработавших триллионов болевых рецепторов одновременно. И тут же – абсолютная, бездонная чернота. Не темнота, а пустота. Вакуум.

Боль пришла следом. Ослепительная, всепоглощающая, лишающая формы. Она пронзила грудь – кости треснули, сломались, превратились в осколки. Она прошла сквозь позвоночник – хруст, щелчки, разрыв связующей нити. Она ворвалась в череп – раскаленная игла в мозг. Все смешалось: свет, тьма, звук, тишина, ощущение полета и падения одновременно. Он почувствовал, как ноги, больше не слушаясь, подогнулись, как тело потеряло опору, оторвалось от земли на какую-то микросекунду, а потом ринулось вниз. Мокрый асфальт, холодный, шершавый, стремительно приближался к его лицу. Он увидел каждую песчинку, каждый крошечный камешек в луже. Увидел отражение своего искаженного ужасом лица – мелькнувшее и тут же исчезнувшее.

БАМ.

Голова ударилась о твердое. Не больно. Глухо. Тьма сомкнулась окончательно, поглотив свет, звук, ощущения. Поглотив все.

Но не сознание. Не сразу.

В тот миг, когда невидимая черта между есть и нет уже была перейдена, когда электрические импульсы в мозге начали гаснуть, как угольки, в его угасающем сознании всплыли не образы прожитой жизни. Не лица родителей (когда он звонил им в последний раз?). Не мечты детства (какие они были?). Не первая любовь (ее лицо стерлось).

Всплыла ерунда. Абсолютная, нелепая, ничтожная ерунда.

Не допил кофе. На дне кружки осталась та самая гуща. Горькая. Теперь ее выльет уборщица. Или новый жилец. Если найдут быстро. Если не найдут… вонь.

Старик с третьего. Сегодня утром, выходя, Лука почти столкнулся с ним в подъезде. Старик, в своем вечном потрепанном кардигане, с дрожащими руками, улыбнулся своей беззубой улыбкой и хрипло сказал: "Здорово, сосед! Дождик-то, дождик..." Лука что-то буркнул в ответ, даже не разобрав слов, прошел мимо, торопясь в свою клетку. А старик… он просто поздоровался. Как делал это каждое утро. И Лука никогда не ответил ему по-человечески. Ни разу. За все годы. Почему? Потому что спешил? К кому? К чему?

Отчет. Вчерашний отчет. Таблица №7. Не сходятся цифры в третьей колонке. Он знал, в чем ошибка – неправильная ссылка на ячейку. Надо было исправить. Сегодня. Утром. Первым делом. Теперь не исправит. Начальник будет орать. Коллеги посмеются за спиной. "Ну и растяпа этот Лука. Даже отчет дописать не смог". И все. Конец его вклада в великое дело корпорации. В великое дело жизни.

Абсурд, – пронеслась последняя, слабая, почти бессвязная мысль в угасающем сознании. Какой-то полный, окончательный, космический абсурд. Умираю, а думаю о кофейной гуще, старике и таблице Excel…

И тьма поглотила все. Окончательно. Безвозвратно. Тишина. Пустота. Небытие.

...

Свет.

Не яркий. Не ослепительный. Не тот, что был при ударе. Этот был другим. Слабым. Дрожащим. Теплым. Он продавливался сквозь тяжелые, непослушные веки, окрашивая внутренность век в оранжево-красные разводы. Невозможно.

Память тела, инертная, тупая, кричала об ударе. О разрыве. О падении. О холодном асфальте. О конце. Каждая клеточка, казалось, помнила этот последний, катастрофический миг разрушения.

Но... был свет. И звуки. Треск. Тихий, уютный, потрескивающий звук. Огонь? Костер? Гул голосов. Неясный, приглушенный, как из-за толстой стены. Шешелест. Что-то мягкое, ткань?

Он попытался открыть глаза. Веки были неподъемными, налитыми свинцом, приклеенными. Паника, слепая и первобытная, рванулась изнутри. Он попытался закричать, позвать на помощь, спросить: "Где я? Что происходит?!"

Из горла вырвался лишь слабый, тонкий, жалкий звук. Не крик. Даже не плач. Писк. Писк новорожденного.

Сердце – маленькое, незнакомое, стучащее где-то глубоко в новой, крошечной груди – бешено заколотилось. Что?!

Он попытался шевельнуть рукой. Отправить импульс. Поднять руку. Дотронуться до лица. Почувствовать.

И тогда пришло осознание. Не мысль. Не догадка. А физическое ощущение, ударившее с силой, превосходящей удар автобуса.

Рука была крошечной. Пухлой. С короткими, неловкими пальчиками, которые едва шевелились, не слушаясь его воли. Он чувствовал эту руку, но она была... чужой. Игрушечной.

Паника превратилась в чистый, леденящий ужас. Заперт. Он был заперт в этом... этом беспомощном, слабом, младенческом теле. Беспомощность была тотальной, унизительной. Хуже любой офисной кабалы, хуже любого начальника-самодура. Он не мог даже почесаться!

— Ох, Альфредо, посмотри на него! – прозвучал где-то рядом, над ним, теплый, переливчатый, полный нежности женский голос. – Какой красавчик! Глазки голубые, как небо после грозы, а волосики – светлые, точно первые солнечные лучики! Настоящий наш ангелочек!

Анжелика? Имя ничего не говорило. Голубые глаза? У него были карие. Или... были? Солнечные волосы? Каштановые, тусклые... Логика, этот последний бастион его прежнего "я", трещала по швам под натиском невозможного.

— Весь в меня, Анжелика, – ответил мужской голос, глубокий, басистый, с легкой хрипотцой, но сейчас смягченный до неузнаваемости. – Упрямый такой взгляд. Знатный будет парень. Сильный. Умный. Весь в деда.

Альфредо. Отец? Упрямый взгляд? Он просто пытался понять, где он и что с ним!

— Имя? – снова женский голос, полный любви и трепета. – Как назовем нашего маленького принца?

Мужчина помолчал, будто обдумывая.

— Лука, – прозвучало твердо, весомо. – Назовем его Лукой. В честь моего деда. Человеком был стальной. Сила. Ум. Честь. Пусть и наш растет достойным. Лукой.

Лука. Имя отозвалось странным эхом в новом, крошечном, переполненном хаосом сознании. Альфредо. Анжелика. Родители. Фрагменты, обрывки, невозможные ощущения – все сложилось в чудовищную, немыслимую картину. Автобус. Удар. Боль. Тьма. Асфальт. И... здесь. Свет. Тепло. Эти голоса. Это тело. Младенец.

Шок, первоначальный ужас начали отступать, сменяясь ледяной, всепроникающей волной понимания. Не вопрос "почему?" или "как?". А факт. Железный, неоспоримый, сминающий все прежние представления о мире. Факт.

Он умер. Тот Лука. Офисный призрак. Человек-функция. Человек-отчет. Его размазало по мокрому асфальту.

И теперь... он здесь. В этом слабом, беспомощном тельце. В этом новом, незнакомом мире. С памятью старого. Со всем его знанием, его болью, его отчаянием, его абсурдом.

Переродился.

Мысль, холодная, острая, как скальпель, пронзила остатки младенческого страха и непонимания, оттесняя их на второй план. Она несла не ужас, а... странное, щемящее предвкушение. Беспощадный анализ ситуации, унаследованный от прежней жизни, уже начинал работать, вытесняя эмоции.

"Значит..." – пронеслось в новом, еще неокрепшем сознании Луки, сжимающемся вокруг ядра старой, израненной души. "...все только начинается. По-настоящему."

И где-то в глубине этого нового, старого сознания, в тени еще не осознанных возможностей, уже шевелился холодный, расчетливый огонек. Огонек, которому предстояло разгореться в пламя, способное осветить или спалить дотла целый мир. Пламя "Посланника".