Товар. Пленник юга

Глаза открылись сами собой. И сразу заныло тело.

Я лежал на спине. Над головой — чёрные ветки и серое небо.

Вокруг меня лес, не парк у дома, не посадка за гаражным кооперативом, а самый настоящий лес.

Попытался сесть — позвоночник хрустнул, затылок взорвался болью. Я замер, пережидая. Во рту было сухо, как после трёх суток запоя, хотя я не пил вообще.

— Твою мать, — сказал я в никуда.

Голос звучал чужим, более низким, что ли. Или просто горло саднило.

Я сел, наконец, и огляделся.

Лес. Без намёка на тропинку. Без проводов ЛЭП над головой. Без мусора под ногами. Чисто, как в фильме про дикую природу.

Последнее, что я помнил: квартира. Компьютерный стол, кружка с остывшим чаем. Потом — резкая боль в груди. И всё.

Значит, или я умер, или меня вырубили и увезли в глухомань, или…

Я посмотрел на свои руки.

Худые и бледные.

Это были не мои руки.

— Вот же ж… — выдохнул я, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

Я провёл ладонью по лицу. Гладкая кожа, никакой щетины. Провёл по волосам — длинные. Никогда в жизни у меня не было длинных волос.

Мысль была одна, идиотская, неправильная, но другой не было.

Я попал в чужое тело. И понятия не имел, куда и как выбираться.

Я поднялся. Ноги дрожали — не от страха, от слабости. Тело досталось мне дохляком.

— Ладно. Разберёмся.

Лес молчал. Ни птиц, ни ветра. Тишина, которая бывает только глубоко под землёй или… Не знаю, где ещё.

Солнца я не видел, но свет менялся. Серое небо темнело. Не к дождю — к ночи.

— Отлично. Просто замечательно, блин.

Я сделал три шага вперёд, потом ещё пять. Ни тропы, ни звериной стёжки. Под ногами — прошлогодняя листва и хвоя.

На десятом шаге я остановился.

Идти наугад это утопия. Лес может быть на сотню километров. А может, деревня за той сосной. Я не знал, и никто не подскажет.

Тогда я сделал единственное, что пришло в голову.

Закрыл глаза. Выдохнул. И спросил сам себя:

— Если бы я был местным — куда бы я пошёл?

Глупо. Но других идей не было.

Я открыл глаза и повернул туда, где земля казалась чуть более пологой. Хоть какое-то направление.

С каждым шагом темнело быстрее. Не как в городе, где ночь наступает плавно. Здесь — будто кто-то крутил ручку яркости. Раз — ещё видно. Два — только силуэты. Три — ничего.

Я шёл, выставив руки вперёд, чтобы не врезаться в ствол.

И наступил на пустоту.

Земля ушла из-под ног. Я полетел куда-то вниз, больно ударился спиной о что-то мягкое, покатился и замер в темноте.

Приземлился я не только на что-то мягкое, но и живое.

Кто-то охнул, кто-то выругался глухо, матом, которого я не узнал. В темноте я различал только шевеление.

— Тихо ты, оглобля! — сиплый голос справа.

— Это не я, это сверху прилетел кто-то, — ответили слева.

Я лежал, пытаясь понять, целы ли рёбра. Вроде да. Спина болела, но терпимо.

— Ты кто таков? — спросил тот же сиплый.

— Человек, — сказал я, потому что ничего умнее не пришло в голову.

— Это мы и сами видим. Нечисть бы так тупо не упала.

Я сел. Глаза постепенно привыкали. В яме было темно, но не абсолютно — сверху пробивался серый свет. Я насчитал четыре силуэта, может, пять.

Запах ударил в нос. Пот, кровь и гниль.

— Давно вы здесь? — спросил я.

— А ты сам не видишь? — огрызнулся кто-то молодой. — Кожа да кости.

— Не умничай, Ванька, — осадил его сиплый. — Человек, ты откуда свалился? Сверху ловушки не было.

— Я шёл по лесу, темнело и наступил на пустоту.

— Ловушка на крупного зверя, — сказал третий, спокойно и устало. — Или на человека, если хозяева леса злые.

— Кто хозяева?

Тишина. Потом тот же спокойный ответил:

— Не знаешь — и не надо. Поживёшь — узнаешь. Недолго, правда.

Я перевёл дыхание. Паника подкатывала к горлу, но я заставил себя дышать медленно. Не сейчас. Потом.

— Выбраться можно? — спросил я.

— Можно, — сказал сиплый. — Если ты маг. Или если крылья вырастут. Стены гладкие, выше двух саженей, а земля осыпается.

— Пробовали копать ступени?

— Пробовали, — буркнул молодой, тот самый Ванька. — Двое суток копали. Стена осыпается быстрее, чем мы продвигаемся, а есть нечего.

Я замолчал, а в голове пронеслась куча вариантов. Сделать пирамиду из тел? Глупо. Кого-то подсадить? Тот, кто наверху, просто убежит или упадёт обратно. Позвать на помощь? Чушь.

— А сверху кто-то есть? — спросил я. — Кажется, что я слышал голос перед тем, как упасть.

Никто не ответил.

Потом тот, спокойный, сказал:

— Никого там нет, парень. Тебе почудилось.

Я не поверил. Но спорить не стал.

— Меня зовут… — я на секунду запнулся, но быстро вспомнил. — Зовите Егор.

— А мы не зовём, — буркнул Ванька. — Мы тут все уже почти покойники. Какая разница, как звать.

— Ванька, рот закрой, — устало сказал сиплый. — А то я тебе его закрою.

Я прислонился спиной к стене. Земля сыпалась на плечи.

Нужно было думать. Не паниковать.

Ночь в яме наступила не тогда, когда погас свет — его и не было. Она наступила, когда все замолчали.

Сначала перестал кашлять тот, что слева. Потом Ванька перестал огрызаться. Даже сиплый, которого звали Кузьма, затих.

Я сидел, прижавшись спиной к осыпающейся стене, и смотрел в невидимый потолок.

— Слушайте, — сказал я в тишину. — У меня есть план.

Кузьма хмыкнул, но не ответил.

— Мы не будем копать ступени. Это бесполезно. Вместо этого мы делаем одну вещь: снимаем с себя одежду.

— Ты совсем рехнулся? — подал голос Ванька. — На улице ночь, а мы тут без рубах будем сидеть?

— Дослушай. Связываем тряпки в верёвку. На конце делаем петлю. Кто-то из лёгких встаёт на плечи самому высокому и забрасывает петлю наверх. За что-нибудь зацепится.

— За что зацепится? — спросил спокойный. Его звали Еремей. — Там гладкая земля. Корней нет

— Какой никакой, но это план, — сказал я. — Другого нет.

— План говна кусок, — отрезал Кузьма. — Сиди и не мельтеши.

Ванька отвернулся к стене. Еремей закрыл глаза. Кузьма долго ворочался, потом захрапел.

Я остался сидеть с открытыми глазами.

Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: как долго человек живёт без воды? Трое суток? Пятеро? Если в яме уже были несколько дней — счёт идёт на часы.

Проснулся я от того, что кто-то застонал.

Стон был длинный, низкий, нечеловеческий. Потом перешёл в бульканье. Потом стих.

— Тихо, — сказал Еремей.

В темноте я слышал, как он переполз через других. Похлопал кого-то по щекам.

— Гришка отошёл, — резюмировал Еремей без выражения.

— Как это — отошёл? — Ванька зашевелился. — Он же только вчера говорил!

— Рану на ноге загноил… Всё.

Никто не плакал. Не молился. Просто стало одним человеком меньше.

Я лежал и смотрел в черноту. Гришка. Я даже не запомнил, кто из них Гришка. Может, тот, что кашлял. Может, другой.

С рассветом — с серым, бледным светом, который пробился сверху — я увидел их лица.

Кузьма смотрел в одну точку. Еремей сидел, обхватив колени. Ванька — мальчишка лет семнадцати с запёкшейся кровью на губе — трясся, то ли от холода, то ли от страха.

Я посмотрел туда, где лежал Гришка. Тряпка на ноге почернела.

— Ещё день — и вы все так, — сказал я. — Без воды, без еды. А если зверь упадёт?

Кузьма поднял на меня глаза. Он был старше остальных, лет под пятьдесят. Крепкий, но сломанный.

— Твой план, — сказал он. — С верёвкой из тряпок.

Я кивнул.

Ванька всхлипнул. Еремей перекрестился мелко, часто.

— Идём, — сказал Кузьма, поднимаясь. — Ванька, снимай рубаху.

— Зачем я?

— Ты лёгкий. Тебя закинем.

Он повернулся ко мне.

— Если твоя затея провалится — я тебя сам придушу, понял?

— Понял, — сказал я.

Мы начали снимать тряпьё.

Через несколько минут уже были начаты попытки нашего вызволения, но петля упорно не хотела цепляться.

Ванька забрасывал её раз за разом. Тряпичная верёвка падала обратно, шлёпалась о стену, скользила по земляному срезу.

— Да чтоб тебя, — шептал он, обдирая пальцы.

Кузьма стоял внизу, держа Ваньку за щиколотки. Еремей страховал сбоку. Я смотрел наверх, щурясь от серого света.

На пятый раз петля зацепилась.

— Есть! — выдохнул Ванька.

— Тихо, — сказал я. — Не дёргай, полегоньку.

Ванька подтянулся. Верёвка натянулась, но не порвалась. Он полез, упираясь ногами в стену, Кузьма толкал снизу.

Секунды казались бесконечными.

И вот Ванька перевалился через край. Я увидел его лицо — грязное, мокрое от пота, но сияющее.

— Вылез! — заорал он. — Я вылез! Живой!

Кузьма захохотал внизу, Еремей перекрестился, а я выдохнул.

Всё. Сработало.

Ванька поднялся на ноги, отряхнулся, повернулся к яме — и хотел что-то крикнуть.

Копьё вошло ему в спину с хрустом, которого не заглушить было даже расстоянием.

Ванька дёрнулся, открыл рот. Изо рта пошла кровь — не ручьём, а сразу, как будто кто-то открыл кран. Он упал на колени, и скатился обратно в яму.

Тело шлёпнулось в двух шагах от Кузьмы. Глаза Ваньки были открыты, его нога дёргалась, но потом перестала.

Сверху раздался голос:

— Весело у вас тут.

Тишина. Я слышал, как Кузьма дышит, как Еремей шепчет молитву, которую я не знаю.

В яму упала верёвка. Настоящая, пеньковая, толстая, узловатая.

— Вылазьте, — сказал голос. Спокойно, даже скучно. — По одному.

Я посмотрел на Кузьму. Он смотрел на Ваньку.

— Ты, — сказал голос. — Тот, который с усами, лезь первый.

Кузьма не двинулся.

— Пошёл, — сказал я. — Он убьёт нас всех, если не пойти.

— Убьёт и так, — огрызнулся Кузьма.

— Не сразу. Хоть какой-то шанс.

Кузьма поднял на меня глаза. В них не было страха. Только усталость.

— Ты иди первым, — сказал он. — Твой план, тебе и отвечать.

Я взялся за верёвку и спустя несколько секунд оказался наверху.

Прямо передо мной — двое. Ростом по пояс, кожа серая, морщинистая, уши торчат в стороны. Я в своё время достаточно много времени проводил за разными компьютерными играми, да и фэнтези фильмы любил, так что без труда опознал в них гоблинов. Один держал короткое копьё, другой — нож с лезвием в полруки.

Левее — орк, самый что ни на есть настоящий. Выше меня на голову, плечи — как дверной проём. В руке дубина, обмотанная железными полосами. Глаза маленькие, свиные, бездумно смотрящие в одну точку.

Ещё трое людей. С виду, обычные мужики средних лет, но очень сбитые. На них надеты поношенные туники из кожи, нашивки, мечи у пояса. У одного в руках взведённый арбалет.

— Гляньте, — сказал гоблин с ножом, скалясь на меня. — Ещё один. Свеженький, молодой.

Сзади заскрипела верёвка. Лез Еремей. Старик карабкался медленно, тяжело дышал.

— Быстрее, — бросил один из людей.

Еремей вылез. Глянул по сторонам. Увидел орка и гоблинов. И побежал.

Не в сторону, не к лесу — просто прочь. От ямы, от верёвки, от всего.

Арбалет щёлкнул.

Болт вошёл Еремею в спину между лопаток. Старик упал лицом в землю, дёрнулся раз, второй, и затих.

— Твою мать, Хорёк! — рявкнул тот, кого я принял за главаря. Он шагнул к стрелку, схватил его за плечо. — Ты зачем его? Кто тебе разрешил?

— Так побежал же, — сказал Хорёк. — Ушёл бы.

— Куда он ушёл, идиот? В лес? Догнали бы! А теперь товар испорчен. Некрасивый, дырявый. За такого гроши дадут.

Хорёк виновато опустил арбалет и замолчал.

Последним из ямы вылез Кузьма.

— И это всё? За несколько дней только две бедолаги? Негусто, командир, — орк недовольно покосился на нас.

— Может, в других ямах улов получше? — командир оценивающе смотрел на меня и Кузьму. Потом обратился к двум гоблинам. — Отведите этих двоих в лагерь, мы пока проверим остальные ямы.

Я смотрел на Еремея. Он лежал лицом вниз. Гоблин пнул тело ногой — проверял, не притворяется ли. Я отвернулся и встретился с Кузьмой взглядом. В его глазах не было страха, только смиренность.

Банда. Работорговцы. Нас продадут.

— Пошли, — сказал один из гоблинов и толкнул меня копьём в спину.

Дорога до лагеря заняла час. Или два. Я потерял счёт времени.

Гоблины шли молча. Только один, тот, что с ножом, иногда толкал меня в спину, когда я замедлялся. Кузьма плёлся сзади, дышал тяжело, но не жаловался.

Лес не менялся. Те же серые стволы, та же хвоя под ногами. Я пытался запомнить повороты, но их не было. Мы шли прямо, потом направо, потом снова прямо.

Лагерь появился из ниоткуда.

Сначала запах — дым, кислое пойло, немытые тела. Потом костры. Между ними — шатры. Не военные, не походные, а просто тряпки, натянутые на жерди.

У одного костра сидели двое. Это были люди. Оба в кожаных жилетах, с красными лицами. Один дремал, прислонившись к бревну. Второй держал кружку, смотрел в огонь и покачивался.

— Эй, — крикнул гоблин с ножом. — Принимай гостей.

Пьяный с кружкой поднял голову. Посмотрел на нас мутными глазами.

— О, ещё двое. А где остальные?

В других ямах проверяют, — сказал гоблин. — Этих пока сюда.

Он кивнул в сторону.

Я проследил за его взглядом и увидел клетку.

Деревянные колья, вбитые в землю. Сверху — жерди, привязанные верёвками. Внутри люди, человек десять. Мужчины и женщины. О

Никто не говорил.

— Заходите, не стесняйтесь, — осклабился второй гоблин. Он откинул засов — простую палку, засунутую между кольями.

Кузьма шагнул внутрь первым. Я за ним.

Засов встал на место. Гоблин хлопнул по кольям рукой, будто проверял, крепко ли.

— Живите. Кормёжка — раз в день. Если повезёт.

Они отошли к костру, где пьяные разбойники уже снова забыли про нас.

Я стоял в клетке и смотрел на людей вокруг.

Никто не спросил, кто я. Никто не представился. Они просто смотрели. Устало и смиренно. Как Кузьма.

— Долго вы здесь? — спросил я тихо.

Та же женщина, что сидела на земле, подняла голову.

— Восьмой день, — сказала она. — Восьмой день. И каждый день они уводят кого-то. И никто не возвращается.

Она замолчала.

Потом добавила, глядя в огонь:

— Молись, парень. Молись, чтобы тебя увели поскорее. Потому что ждать здесь — хуже.

Она говорила тихо, будто сама с собой.

— Откуда вы все? — спросил я. Негромко, чтобы гоблины у костра не услышали.

Женщина посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на мужика у дальней стены. Тот кивнул.

— Из деревень, с окрестностей, — сказала она. — Меня — из Липняга. Его — из Заречья. Вон того парня — из Подсосенок.

— Кто вас взял?

— Парень, ты с луны свалился что ли? — Не выдержал мужик у дальней стены. — Не понимаешь в каких краях находишься?

— Я…Я не местный, не помню, как попал сюда… Амнезия…

— Амне что?

— Куда потом? — Я вернул тему в прежнее русло. — Куда везут тех, кто в клетке?

Женщина замолчала. Мужик у стены ответил вместо неё. Голос хриплый, сломанный.

— На юг. Там, говорят, рынок. Покупают всех. Мужиков — на рудники. Баб — в бордели. Детей — кто знает куда, ходят слухи, что эльфам, да только на кой-они им?

— Откуда вы знаете?

— Слышали. Они не прячутся. Пьют при нас и треплются. Им похер.

Я перевёл дыхание.

— Кто-нибудь пробовал бежать?

Тишина стала плотной. Мужик отвернулся. Женщина опустила голову.

— Пробовали, — сказал кто-то сзади.

Я обернулся. Парень лет двадцати, в разорванной рубахе, сидел в углу и смотрел на меня. Глаза у него были злые.

— Вчера, например. Трое. Тоже новенькие, как ты. Через заднюю стенку решили махнуть, там кол гнилой.

— И что?

— И их поймали. Орк вернулся через час. Приволок одного. Остальных не приволок. А этого… этого поставили на колени перед нами и отрубили руки.

Парень кивнул в сторону лежащего в углу мужчины, которого я не сразу заметил.

— Это он.

Я посмотрел на того, кто лежал на боку. Рук я не видел — они были под ним.

— Он ещё живой? — спросил я.

— Пока да. Но не ест, не пьёт. День, максимум два — и готов.

Он замолчал. Потом добавил тихо, почти не разжимая губ:

— А ты новенький. Ты не крестьянин. Я вижу. Может, ты придумаешь что-то?

Я посмотрел на него. На женщину. На мужика у стены. На безрукого парня, который умирал в углу.

— Пока нет, — сказал я. — Но я подумаю.

Парень кивнул и отвернулся к стене.

Я сел на землю, прислонился спиной к кольям. Кузьма опустился рядом.

— Ты зачем им это сказал? — прошептал он. — Подумает он. Тут не думать надо. Тут выживать.

— Вот я и думаю, как, — ответил я.

Кузьма ничего не сказал. Только вздохнул.

У костра заржал один из пьяных. Гоблин подбросил веток. Искры полетели в небо.

Я закрыл глаза, и начал думать.