Товарищ младший политрук

Товарищ младший политрук

Предисловие от автора

(читавшие первую книгу серии могут его пропустить – смысл не изменился)

В годы Войны в Красной Армии было 8063000 членов Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Шесть миллионов их них стали членами партии уже во время боёв. Убыло из войск инвалидами после ранений и болезней более шестисот тысяч. Погибли и пропали без вести более 4139000 большевиков...

Ещё до вторжения в СССР немецким командованием был издан печально знаменитый "Приказ о комиссарах":

"...1.) Politische Kommissare, die sich gegen unsere Truppe wenden, sind entsprechend dem „Erlass über Ausübung der Gerichtsbarkeit im Gebiet Barbarossa“ zu behandeln. Dies gilt für Kommissare jeder Art und Stellung, auch wenn sie nur des Widerstandes, der Sabotage oder der Anstiftung hierzu verdächtig sind.

...

2.) Politische Kommissare als Organe der feindlichen Truppe sind kenntlich an besonderem Abzeichen – roter Stern mit goldenem eingewebtem Hammer und Sichel auf den Aermeln ... Diese Kommissare werden nicht als Soldaten anerkannt; der für Kriegsgefangene völkerrechtlich geltende Schutz findet auf sie keine Anwendung..."

("1.) Политические комиссары, выступающие против наших войск, должны рассматриваться в соответствии с «Указом об осуществлении юрисдикции в районе Барбаросса». Это относится к комиссарам всех типов и должностей, даже если они подозреваются только в сопротивлении, саботаже или подстрекательстве к этому.

...

2.) Политкомиссаров как организаторов вражеских войск можно узнать по особому значку – красной звезде с золотыми серпом и молотом, нашитым на рукава ... Эти комиссары не признаются солдатами; защита военнопленных по международному праву не распространяется на них...")

Об этих людях и хотелось бы написать.

Принципиальных антикоммунистов и последователей Гитлера – прошу закрыть книгу и заняться чем-то другим.

Остальным – добро пожаловать!

***

– Двадцать восьмого октября семнадцатого года по старому стилю сводный отряд Александровского и Алексеевского училищ и школы прапорщиков юнкеров вошёл на территорию Московского Кремля. В это время в кремлёвский гарнизон входили Украинский и Пятьдесят шестой запасной пехотные полки, солдаты которых сочувствовали большевикам. По команде своих офицеров юнкера приказали солдатам Пятьдесят шестого полка выстроиться у памятника царю Александру Второму Вешателю без оружия. Затем по ним был открыт огонь на поражение. Солдаты попытались бежать в здание Арсенала, но калитка была узкая и образовалось столпотворение. Было убито порядка трёхсот человек, остальных взяли в плен…

Стою в классном помещении у доски. За столами – сотоварищи-курсанты. Некоторые слушают меня, другие – что-то пишут или читают конспекты. На преподавательском месте – Сафонова Марьяна Ильинична, стройная брюнетка лет тридцати восьми. На её простеньком сером жакете пламенеет орден Красного знамени РСФР в старомодной алой розетке. Сафонова преподаёт у нас курс истории партии. Сама большевичка с девятнадцатого, вступила на фронте, а до того – три года подполья и революций. Когда Троцкий после Гражданской сокращал армию, её, как женщину, уволили из рядов одной из первых. Но Марьяна Ильинична поступила в учительский техникум, по окончании участвовала в ликвидации безграмотности где-то на Верхней Волге, там встретила краскома Сафонова и стала его спутницей жизни, родив двоих детей. Майора Сафонова убило в Испании. А «красную учительшу» спустя год послали через пол-страны преподавать в свежеобразованное Читинское военно-политическое училище. Теперь вот учит нас тому, что партия велела…

Как по мне, лучше бы нам преподавали не узко партийную, а общую историю, хотя бы в рамках отечественной. Но увы: мы – будущие политработники, да и курс обучения у нас ускоренный: ощущения от приближающейся Большой Войны всё явственней и на Востоке, и на Западе. Впрочем, в последнее время на Востоке стало поспокойнее: получив по сусалам на реке Халхин-Гол и в приграничных стычках на советско-маньчжурской границе по Амуру, японцы попритихли. Сидели себе в сопредельной Маньчжурии и обиженно порыкивали, не переставая скалить клыки. Тем не менее, советское правительство – Верховный Совет СССР – в сентябре принял новый закон о воинской обязанности, по которому возраст призыва в армию сократился до восемнадцати лет, а главное – были отменены многие дискриминирующие признаки, из-за которых прежде призыву не подлежала чуть ли не четверть годного мужского населения. Это ж насколько возрастёт число красноармейцев! А для красноармейцев, понятное дело, нужны командиры, ну и так уж сложилось – политработники. Таким политруком по окончании училища планирую стать и я, к чему есть все предпосылки.

Кто «я» – сложно определить и самому. Воспоминания в башке до сих пор мутные и обрывочные. Зовут меня Александром – и это единственное, что совпадает у меня-прежнего и меня-нынешнего. Фамилия раньше была – Новак, а теперь – Новиков, да ещё и с отчеством «Пантелеймонович». В прежние времена, которые, вероятно, следует называть «будущими» – жил я в одной «вильной та незалэжной державе» и был, мягко говоря, недоволен тамошними порядками. По крайней мере, судя по обрывкам воспоминаний, тамошние полицианты затащили меня куда-то «на подвал» и старательно катувалы. Увы, память не подсказывает, чего им от меня было надо, однако закатувалы до смерти. По крайней мере последнее, что помню – как полностью перекрывают доступ воздуха в напяленном на меня противогазе и сознание отключается. А вновь оно включилось в мокряди неглубокой, но довольно быстрой речки, в которой я тонул. Вернее, тонул не совсем я, а красноармеец, в мозгу которого вдруг оказалось моё сознание. Повезло: утонуть намертво в тот раз не случилось: выбрался на сушу, поудивлялся (мягко говоря) произошедшему, определился, кто я теперь таков, ну и двинул на звуки далёких пулемётов – защищать Родину и устанавливать справедливость, как и полагается красному бойцу.

Как впоследствии выяснилось, речка, в которой я очнулся, называлась Халайстын-Гол, приток уже упомянутого Халхин-Гола. Оказалось, что Александр Новиков служит в должности заместителя политрука в сто сорок девятом мотострелковом полку, каковой полк геройски сражается в Монголии против японско-маньчжурских агрессоров. Пришлось и мне подключаться к этому делу: в одиночку не проживёшь, а на миру, как говорится, и смерть красна. Так что повоевать пришлось с мая по август текущего тридцать девятого года. Командовал советскими войсками не кто-нибудь, а сам Рокоссовский, в моей истории – маршал сразу двух армий: Красной и Войска Польского. И командовал хорошо, раз уж бои закончились на месяц раньше, чем в известной мне истории, когда на Халхин-Голе всем «рулил» Георгий Жуков. К слову, на этот раз Жукова не обнаружилось не только в Монголии: о нём вообще никто не слышал, кого бы я ни спрашивал. Не то с голодухи в детстве помер, не то в Первую мировую за веру-царя-Отечество погиб, не то в Гражданскую войну не на той стороне оказался – а такое бывало сплошь и рядом – и теперь где-нибудь «в Парижах» в цирке удивляет французских рантье искусством джигитовки или в аргентинских пампасах пастушит, стада быков с коровами выпасает… Много есть вариантов…

Воевал я вроде как неплохо, по крайней мере к наградам представлялся, но пока что ничего не получил. Зато в конце боёв был принят кандидатом в партию ВКП(б), что в СССР – дело крайне важное. Поскольку большевики здесь – руководящая и направляющая сила. Ну и в этом качестве написал рапорт на обучение в Читинское военно-политическое училище, куда и поступил «учиться на комиссара». Теперь вот стою у доски и рассказываю в соответствии с «Кратким курсом» о триумфальном шествии Советской власти» в конце семнадцатого года. Да, акценты в «Курсе» смещены, о многом и вовсе не упоминается – но в общих чертах авторы не врут. Хотя из-за умолчаний у читателей может создаваться неверное мнение о событиях. Только я точно не стану развивать эту тему – не враг же я себе…

– Хорошо, Новиков. Эту тему ты знаешь. Садись. А продолжит о Московском вооружённом восстании… Продолжит курсант Чеплашка. Прошу к доске, курсант!..

Поменялся местами у доски с лопоухим серьёзным Ерофеем Чеплашкой. Тему он, конечно, знает – совсем уж дураки и бестолочи в училище не задерживаются, вылетают со свистом обратно в войска или – гораздо реже – на «гражданку». Курс обучения у нас ускоренный, семь месяцев – и получим кубарики в петлицы. А там – нам, армейцам, отпуск, и сразу из отпуска – в войска по распределению. Александр Новиков – мой реципиент – в Красной Армии с тридцать седьмого. Первый отпуск после нескольких лет в сапогах. И, похоже, один я знаю, что для многих – и единственный. Потому что будет лето сорокового года, а в сорок первом, двадцать второго июня и начнётся…

А может быть и не двадцать второго: ситуация здесь, в этом мире, заметно отличается от известной мне истории. Я уже вспоминал о Жукове и Рокоссовском: первого тут вообще нет, или он никому не известен, второй вместо того, чтобы сидеть под следствием в Ленинграде, командовал войсками на Халхин-Голе, и командовал хорошо. В мае тридцать седьмого в СССР была подавлена попытка военного переворота, причём был тяжело ранен Сталин и погиб Ворошилов. Заговорщиков во главе с Тухачевским уничтожили и теперь во главе РККА стоят маршалы Будённый и Егоров. В Германии – нет Гитлера: убит во время Пивного путча, но нацисты всё-таки пришли к власти: райхсканцлером там у них фон Шойбнер-Рихтер, между прочим, уроженец Российской империи и ярый антикоммунист. Так что ещё полезут немцы на нашу страну, судьба такая. И полезут не одни: сейчас Германия входит в союз Междуморье, вместе с Польшей и Румынией. В нашей истории Германия напала на Польшу первого сентября тридцать девятого, в этой же у фрицев с янеками – мир, дружба и пиво с кнедликами, несмотря на то, что Жечпосполита в своё время оттяпала под шумок у побеждённой Германии довольно большие территории, включая вольный город Данциг, по-польски – Гданьск. Но, видно, ненависть к большевиками у тех и других сильнее межнациональных претензий, которые не прекращаются уже лет восемьсот, со времён крестоносцев. Так что вражеские армии сейчас стоят в двухстах сорока верстах от советского Киева и всего в полусотне от Минска. Кронштадт с Ленинградом, к слову, тоже находятся на расстоянии залпа тяжёлой артиллерии от границы, но там за границей – белофинны. Вот и приходится Советскому Союзу держать лучшие силы на рубежах в ожидании нападения и менять закон о призыве в Красную Армию на более широкоохватный, увеличивая тем самым армию.

Вот в этой многократно выросшей численно, да и качественно, Красной Армии я и решил продолжить службу. Поскольку в этом мире у меня, как у личности, ни кола ни двора – хотя замполитрука Новиков призывался из Краснодара и там у него есть сестра и племянницы, пишущие ему письма с новостями. Но Саша Новиков утонул в монгольской речке Халайстын-Гол ещё в мае месяце, а мне, Александру Новаку, чей разум занял место в его мозгу, они известны только по фотокарточке. Увольняться и ехать жить и работать на Кубань? Конечно, можно было бы, но… Но впереди – большая Война, и я решил к её началу быть в кадрах РККА. С «гражданки» всё равно призовут, а политруком, пусть и младшим, воевать всяко веселее, чем «рядовым пехотным Ваней». Что же до отношения немцев к советским политработникам… Ничего, как-нибудь переживём. В плен сдаваться желания нет, а в бою от пуль, бомб и снарядов гибнут одинаково – что простой боец, что комиссар. Да и «расти» в армии легче, чем в колхозе: годы спустя Валентин Пикуль очень верно напишет от имени своего героя: «Не скрою, что я тоже мечтал сделать карьеру, и не вижу в этом ничего постыдного для себя. Если чиновник служит ради жалованья, военный человек служит ради чести, и плох тот офицер, который не желает стать генералом»...

Бифуркация

СССР, Москва, утро 1 мая 1937 г.

Двое мужчин, нагруженные продолговатыми чехлами и парой старорежимных чемоданчиков-саквояжей, в сопровождении человека в комсоставском обмундировании с отличной военной выправкой подошли к неприметной дверке служебного входа Исторического музея. До революции за ней, должно быть, располагалась дворницкая, сейчас же в помещении сидят дежурные милиционеры, охраняющие исторические реликвии и прочее казённое имущество.

Короткий решительный стук. Ещё раз. За дверью раздаются шаги, приподнимается изнутри металлическая крышка с тиснёной по меди надписью «Для писемъ и газетъ»[1]. В прорези появляется пара глаз.

– Что такое? Чего стучишь? – голос недовольный. До смены остаётся ещё часа три, а в предрассветное время ко сну тянет особенно сильно. Так-то можно, хотя это и запрещено, прикемарить, сидя на стуле, но вот же: ходят тут всякие, стучаться… А вдруг проверяющий пожаловал? Всё-таки Первое мая, красный день календаря! А начальство – оно в такие дни особенно говнистое…

– Открывайте! Приказано оказать содействие киносъёмке первомайского парада!

– А чего ночью? Кто приказал? – Дежурный милиционер явно решил «тянуть волынку», чтобы хоть так насолить припёршимся не ко времени чужакам.

– Приказ замнаркома НКВД! Ты открывать будешь, твою ж маашу?!

Голос ночного гостя стал начальственно-раздражённым.

– Без письменного приказа не могу, товарищ! Не положено!

– Да есть приказ! Товарищ Гиршович, – обратился военный к одному из спутников, – покажите приказ этому Фоме неверущему!

В следующую минуту бумажный прямоугольник слегка забелелся в ночной темноте:

– Вот, читайте, пожалуйста, товарищ милиционер!

– Да как я прочту! Темно ж на улице!

– Зато внутри у вас лампочка светит! – Вновь вступил в разговор мужчина в форме. – Открой да и почитай! Тем более, ты не один там, товарищи подстрахуют, если вдруг меня боишься. – На сей раз тон его был язвительно-весёлым, но и раздражение не исчезло.

– Ага, сейчас!

Полторы минуты спустя дверь служебного входа была открыта и пришедшие оказались с глазу на глаз с парой молодых – не старше двадцати пяти – милиционеров в летних белых гимнастёрках.

– Вот вам приказ! – Военный взял из рук Гиршовича бумагу и протянул милиционеру. – Подпись смотрите! Сам товарищ Курский[2] приказал, а вы тут муйню разводите!

Изучать оттиск печати, размашистую подпись и особенности шрифта пишущей машинки парни не стали: посмотрели для общего сведения и вернули приказ назад.

– А всё-таки зачем ночью-то? Работники музея утром придут. Они и в праздник работают, потому как граждане после демонстрации не только водкой отмечают, но и в музей культурно отправляются. День отдыха только вчера был[3]. Что сейчас тут делать?

– Ничего. Товарищи Гиршович и Довженко музейским[4] товарищам не помешают. У них распоряжение – произвести киносъёмку военного парада и демонстрации сверху, потом всё это войдёт в кинофильму. Для чего киностудией выделены два съёмочных аппарата иностранного производства. Приобретены за валюту, понимать надо!

– Да вы сами подывытэсь, товарышы! Якщо хочете, мы и вас у кино знимемо – але лыше писля того, як демонстрация закинчыться. – Сделал разрешающий жест в сторону поставленных на пол саквояжей названный Довженкой.

– А там что? – Указал на длинные свёртки второй милиционер.

– Тож штатывы ж! Пидставкы специальни, простише говорячы. Кинокамеры важки, без штатывив тремтитымуть.

– В общем, товарищи, нужна ваша помощь. Товарищам из кино необходимо разместиться возле окна, выходящего в сторону Красной площади. Лучше всего – на самом верхнем этаже или совсем на чердаке. В залы с экспонатами заходить не обязательно, достаточно и лестничных клеток или какой-нибудь подсобки. И чтобы музейские сотрудники не толпились, не мешали работе операторов. Ну, вы за этим присмотрите и сменщикам своим передайте. Всем всё ясно? Выполнять!

В девять сорок пять утра огороженная для приглашённых гостей праздника Красная площадь была почти полностью заполнена людьми. Войска уже построились парадными «коробками». Слабый ветерок слегка шевелил красные полотнища знамён, поигрывая нитями их бахромы и кистей.

Вот через площадь, слегка сутулясь и держа руки в карманах, прошел Маршал Советского Союза Михаил Тухачевский. Странно было видеть сутулящимся бывшего лейб-гвардейца, выпускника Александровского военного училища, обладателя высшего воинского звания в стране, который шел, держа руки в карманах. Он оказался первым из военных высокого звания, прибывших к Мавзолею Ленина. Маршал занял место на трибуне со стороны Спасской башни и продолжал стоять, продолжая держать руки в карманах. Губы его слегка подрагивали, на лице шевелились мышцы. Несколько минут спустя подошёл маршал Егоров. Они не обменялись с Тухачевским воинским приветствием, что также являлось вопиющим нарушением командирской культуры. Впрочем, оба маршала крепко не ладили ещё с начала двадцатых годов. Не взглянув на замнаркома обороны, Егоров занял место позади него, как если бы находился здесь в одиночестве. Еще через некоторое время подошёл Яков Цудикович Гамарник, армейский комиссар первого ранга. Он также не отдал чести ни одному из командиров, но слегка кивнул Тухачевскому, заняв место в ряду, как будто бы он никого не видит. Вскоре появились Ворошилов и Будённый.

Из Спасских ворот Кремля вышла, направляясь к Мавзолею, группа высших руководителей партии и государства: Сталин, Молотов, Ежов, Каганович, Калинин, Микоян, Андрей Андреев, Хрущёв, Маленков. Они шли мимо строя высших военачальников, обмениваясь по очереди с каждым рукопожатиями. Впрочем, было и исключение: принято, что при рукопожатии первым подаёт руку старший по возрасту или положению. Маршал Тухачевский протянул ладонь к Сталину – и генеральный секретарь ВКП(б) её проигнорировал, поздоровавшись с Егоровым. Затем партийно-государственные руководители, за исключением Ворошилова, поднялись на верхнюю часть трибуны Мавзолея, последовавшие за ними военные разместились уровнем ниже.

Михаил Тухачевский оказался правофланговым, опередив Ворошилова. Гамарник, тоже мужчина высокого роста, встал между ними позади и поэтому зрителю могло показаться, что он – второй в короткой шеренге. По какому-то совпадению Сталин также встал не в центре, а крайним справа.

Когда начался парад, кинооператоры и сопровождающий их военный с двумя парами «шпал» в петлицах, отчего-то малиновых, присвоенных стрелковым частям РККА, а не краповых НКВДшных, находились у окна в выстроенной на манер древнерусского терема башенке Исторического музея. Обе кинокамеры, установленные на треножных штативах, были направлены наружу, для чего даже распахнули раму: «чтобы стекло не мешало отблеском». Длинные чехлы от «підставок» лежали вдоль стенки даже несвёрнутыми. Когда оркестр на площади грянул пролетарский «Интернационал[5]», майор быстро наклонившись, откинул пустые чехлы и поднял третий, сохраняющий форму, с чем-то увесистым внутри. Через полминуты в руках его оказался австрийский ишлер-штуцер с прекрасной отделкой и ореховым прикладом явно довоенного[6] производства.

– Прицел!

Гиршович тут же протянул вынутый со дна своего саквояжа формованный из толстой коричневой кожи длинный футляр. Когда, гремя сапогами по брусчатке Красной площади пошли чёткие «коробки» слушателей военных академий, оптический прицел при помощи специально изготовленного кронштейна был присоединён к оружию и майор, опершись локтем на подоконник, принялся ловить в цейссовскую оптику фигуру человека в сером полувоенном френче, стоящего крайним на верхней трибуне Мавзолея…

Вероятно, выстрелов из окна Исторического музея никто на трибуне не услышал. Услышали только болезненный вскрик и увидели, как оседает вниз, скрываясь за парапетом, поражённый двумя восьмимиллиметровыми пулями Иосиф Сталин.

И сразу же, пока люди наверху суетились – кто пытаясь оказать медицинскую помощь, кто стремясь спрятаться от вероятных следующих выстрелов, Тухачевский развернулся к находящемуся рядом Маршалу Ворошилову и резко дёрнул левой рукой. Из рукава в его ладонь тут же скользнул плоский никелированный, так называемый, «дамский» пистолетик, до того удерживающийся в скрытом состоянии при помощи хитрой системы, выкроенной из эластичных подтяжек. Один за другим раздались три тихих хлопка выстрелов, направленных в грудь любимца Красной Армии, чуть ниже закреплённых в ряд четырёх орденов Красного знамени. Практически сразу стоящий позади Яков Гамарник выхватил откуда-то компактный «маузер M1910» калибра шесть-тридцать пять. Его выстрелы были направлены в Егорова и Будённого. Однако умеющий хорошо выступать перед аудиторией и находить «правильные слова» для своих статей, «главный замполит Красной Армии» был довольно посредственным стрелком, что сказалось даже на такой короткой дистанции. Первая его пуля угодила сзади в бок Егорова, но пять следующих улетели «в молоко»: ловкий и вёрткий, и как большинство кавалеристов, не обделённый силой Будённый успел увернуться и сразу же кинулся на покушающегося, перехватил его руку с зажатым пистолетом и от души нанёс нокаутирующий удар кулаком в челюсть. Почти сразу же из прохода изнутри Мавзолея на трибуну вырвался младший командир Внутренних войск НКВД и бросился к единственному, держащему в руках оружие – Тухачевскому, который всё ещё стоял над телом своего ненавистного оппонента и начальника. Никелированный пистолетик хлопнул ещё разок, но паренёк не отреагировал на попавшую в него пульку, всей массой тела врезаясь в человека с маршальскими петлицами и валя того на пол…

Торжественность парада была сорвана.

Происходящее на трибуне увидели командиры и красноармейцы. Большинство из них толком ничего не успело сообразить. Стройные ряды смешались. Раздалось несколько выстрелов в воздух – а ведь на парады не берут боеприпасов! С полдюжины старших командиров принялось командовать, приказывая тут же бежать и захватить Мавзолей и ворота Спасской башни Кремля, дескать, там измена и надо хватать заговорщиков.

День Первомая начинался «весело»…

*

В посольстве каждого уважающего себя государства имеется мощная радиоаппаратура для срочной связи со своими правительствами. В британских, французских, американских, германских, итальянских посольствах стоят радиостанции. Даже в посольстве Персии, которая вот уже два года, с позапрошлого марта, именуется Ираном, имеется таковая.

И все радиостанции размещённых в Москве посольств в первый день мая всё отправляли и отправляли радиосообщения в эфир:

«Покушение на Сталина!»

«Попытка военного переворота в Советском Союзе!»

«Число жертв неизвестно! Арестован заместитель русского военного министра! ГэПэУ свирепствует!».

А в это самое время стоящий у операционного стола высокий человек в белом халате с закрытым марлевой повязкой лицом со звяканьем уронил в эмалированную кювету вторую покрытую мельхиором восьмимиллиметровую пулю. Дыхание оперируемого пациента было ровным…

[1] Читатель может не поверить, но ещё в 1980 году там стояла именно деревянная, дореволюционная дверь и такой щелью для почты и со встроенным «французским» замком под длинный ключ. «Заходи кто хочет…». Всей разницы – милиционеры носили другую форму и в кобурах вместо «наганов» – «ПМы».

[2] Курский Владимир Михайлович. С 15.4.1937 заместитель наркома внутренних дел СССР, заместитель начальника ГУГБ и одновременно – по 14.6.1937 – начальник 1-го отдела (охрана высшего руководства страны) ГУГБ. Беда в том, что о данном приказе товарищ Курский слыхом не слыхивал.

[3] Автор напоминает: в 1937 году в СССР ещё действовала так называемая «рабочая шестидневка». Дни отдыха устанавливались по датам: это были 6, 12, 18, 24 и 30 числа месяца. Также было пять общегосударственных совместных праздничных дней: 22 апреля (день рождения В.И. Ленина), 1 и 2 мая, 7 и 8 ноября. Остальные революционные и религиозные – как не покажется удивительным, атеисты-большевики таковые не отменили, хотя критиковали и как сейчас принято выражаться, «троллили», в том числе и через прессу, их празднование сильно – праздники оставались рабочими днями. Мол, хотите – празднуйте, но сперва смену на производстве, в поле или в учреждении отработайте, а потом хоть оботмечайтесь!

[4] Автор знает, как пишутся слова «музейные» и «кинофильм», и что по сегодняшним правилам малороссийские фамилии с окончанием на «-ко» не склоняются. Но здесь – прямая речь героев, а в 1920-1930-е многие говорили именно так.

[5] Был гимном СССР до 1944 г.

[6] То есть до Первой мировой войны.