Трагедия первого опуса

Любопытный феномен в мире музыки: три титана фортепиано — Шопен, Рахманинов и Прокофьев — оставили после себя Первые сонаты, которые сегодня считаются чем-то вроде неудобных шедевров. В то же время их вторые сонаты гремят во всех концертных залах, а первые часто пылятся в архивах.

Давайте вместе подумаем, почему эти произведения стали теневыми и что скрывается за их редким исполнением.

Мир музыки часто несправедлив к ранним работам гениев, но именно в них порой скрыта самая трогательная искренность — когда композитор ещё не успел стать заложником собственного стиля.

Давайте заглянем в тайные комнаты великих композиторов. Часто там прячутся вещи, которые звучат свежо именно потому, что их не заездили в концертных залах.

Вот три редких сокровища, которые заставят нас по-новому взглянуть на знакомых авторов:

Представим юного Шопена в Варшаве. Он учится у Эльснера, строгого приверженца классических канонов. Первая соната — это домашнее задание гения.

Она звучит так, будто Шопен пытается надеть тесный костюм, который ему явно не по размеру. Здесь много сухой математики и строгих контрапунктов, но мало летящей свободы и меланхолии, за которые мы обожаем зрелого Фредерика. Соната технически сложна, но музыкально не даёт того эффекта, который мы слышим в следующих сонатах.

Это уникальный шанс услышать Шопена, который пытается быть Бетховеном. В ней есть мощная барочная структура, но она лишена той искры бунтарства, которая вспыхнет в его творчестве позже.

Первая соната Рахманинова — огромная гранитная глыба, невероятно длинная и чудовищно сложная. Написана под впечатлением от Фауста Гёте. Это портреты главных героев. Фауст, Гретхен, Мефистофель.

Исполнить её, как пробежать марафон с огромными гирями на ногах.Пианисты боятся, что публика устанет от такой плотности звука и бесконечных пассажей. Она требует от слушателя колоссального интеллектуального напряжения.

Это симфония для фортепиано. Те немногие, кто решается её играть, открывают в ней бездну драматизма, которую Рахманинов позже научился упаковывать в более лаконичные формы.

Вторая соната, и безусловно второй концерт — это хищный, блестящий бриллиант.

С Прокофьевым ситуация обратная. Его Первая соната — это прощание с романтизмом, тогда как все ждут от него стальных ритмов и авангарда.

Почему её не играют: она одночастная и длится всего около 7 минут. Для большой программы она слишком коротка, для биса — слишком серьёзна. Она звучит скорее как расширенная пьеса, чем как полноценное высказывание великого и ужасного Прокофьева.

В ней чувствуется влияние его старших учителей Метнера и Чайковского. Пианисты предпочитают его вторую, третью или знаменитую «Триаду» (6, 7, 8), где Прокофьев уже полностью стал собой — дерзким, колючим и модернистским.

Это музыка «на пороге». Прокофьев здесь ещё не надел маску циника, он здесь — искренний лирик.

Почему это важно сегодня?

Редкость исполнения делает эти произведения музыкальным деликатесом. Когда пианист включает Первую сонату Рахманинова или Шопена в программу, он заявляет о себе не просто как виртуоз, а как исследователь, готовый копать вглубь, а не просто срывать аплодисменты хитами.

Первые сонаты — это честные портреты гениев в тот момент, когда они ещё не знали, ч

то станут богами музыки.