Трактаты Призрака. Трактат Второй. Сущая ложь.

- Я буду сок, - сказал я. Не хотелось мне напиваться. Режим, черт возьми. Обязательная утренняя пробежка, затем в институт, потом на работу (о своей работе я никому в подробностях не рассказываю - работа и работа, можно сказать, приработок).

В общем, завтрашнее похмелье в мои планы совсем не входило.

А для Ники я заказал мартини. Полусухое (самое сухое обычно пьет Настасья).

Настасья, о которой думать мне сейчас хотелось меньше всего (и о которой, конечно, я постоянно думал).

Мы с Никой уселись за стойку, и в первые минуты просто молча потягивали - она свой мартини, я - свой апельсиновый сок.

Наконец, она первой нарушила паузу.

- Тебе не надоело, Дэн, вести себя как черепаха?

- Как кто? - машинально отозвался я, не особенно раздумывая над ее словами.

- Как страус! - Ника повысила голос, ее щеки порозовели, глаза заблестели. Ей это шло, без сомнения. Хоть она не была (да и вряд ли когда-нибудь станет) красавицей, назвать Нику дурнушкой тоже язык бы не повернулся. - Как долго ты будешь отворачиваться от очевидного, Дэн?

Похоже, она на меня давила. А я терпеть не могу, когда на меня давят.

Я отлично знал, что она имела в виду. Вернее, кого. Настю, конечно.

Настеньку - обманщицу, Настеньку - лгунью... Настеньку - изменщицу.

Единственную, кого я любил. И люблю до сих пор. Хотя в последнее время я, пожалуй, попиваю коктейль любовь-ненависть. С толикой сожаления, горечи... и, только не смейтесь, жалости.

Она пропадет без меня, вот что я знал совершенно точно. Я отчетливо это осознал еще год назад.

Год назад...

...когда меня, наконец, прорвало. Когда закрывать глаза на резко возросший уровень ее доходов стало уже невозможно. Когда ее вечные отлучки, отключение телефона, невнятные объяснения начинали меня бесить.

Я был уверен, что знаю, кто всему этому причиной.

Я ей так прямо и сказал (хотя впоследствии осознал - время для выяснения отношений выбрал самое неподходящее - ее отец угодил в больницу с повторным инфарктом).

Она сказала: “Прости, Дэн, мне нужно идти”, я ответил: “К кому? Егору?”

Она рассмеялась. Ее смех меня просто взбесил. Боюсь, будь я чуть-чуть несдержаннее, я бы ее ударил.

Лорд на меня зарычал. Мне захотелось пнуть его ногой. Чертова верная псина... неважно, кто твой хозяин - умный или дурак, святой или последний мерзавец - ты все равно будешь его слепо любить...

Если б и людям так же удавалось...

- Откуда тогда взялись деньги на это? - я из последних сил сдерживался, стараясь говорить мягко, даже вкрадчиво. Указал на ее новейший компьютер - супернавороченную “игрушку”, заменившую ее старенький, скромненький комп, - И это? - распахнул дверцу платяного шкафа. Глаза разбегались от обилия дорогих тряпок. Там даже была норковая шубейка (не считая куртки из натуральной кожи тонкой выделки, отороченной мехом куницы).

Шубу я безжалостно вышвырнул из шкафа и бросил на ковер. Я готов был порвать эту меховую шубку в клочья. Я готов был порвать в клочья и побледневшую (но ничуть не менее ослепительную) девушку, которая смотрела на меня чуть исподлобья, покусывая губы. И глаза ее сделались почти черными (так мне в тот момент показалось).

- Откуда? - снова прохрипел-проскрипел мой голос, - А? Не Егор? Кто тогда? Кто?!

Я схватил Настю за плечи. Лорд немедленно ухватил меня за икроножную мышцу. Весьма чувствительно (думаю, продолжи я нападать на его хозяйку, он мог и клок мяса у меня выгрызть).

- Лорд, место! - крикнула Настя. Не находись я в настолько взвинченном состоянии, мог бы заметить слезы в ее глазах... впрочем, даже если бы и заметил, счел бы их в то мгновение “крокодиловыми”.

Словом, я отпустил Настю, доберман отпустил мою ногу, и я пошел к выходу, твердо зная одно - сюда я больше не вернусь.

К чертям все. Надоело быть ее “плюшевым мишкой”. Надоело быть ее марионеткой. Надоело!

Пусть другого дурака ищет. Наверняка найдет. Чего-чего, но этого добра у нас в стране хватает...

...Две недели я прожил как в тумане. Думаю, просто с силу инерции - институт, работа, ужин, Наташка, утренние (и вечерние) пробежки, спортзал...

И снова - по кругу.

Пока не раздался звонок. От Насти. И я не услышал совершенно не похожий на ее обычный, срывающийся, рыдающий голос: “Дэн? О Господи, Дэн... Дэн...”

Я сразу все понял. Мгновенно. Еще до того, как она с трудом произнесла “папа” и разрыдалась.

Не стало ее отца. Ушел профессор. Отплыл (если верить Толкиену) к “серым берегам”. И первым, о ком она вспомнила в этот момент, был, конечно же, я.

И конечно, я помчался в больницу и увидел ее - поникшую как цветок под дождем (нет, скорее грозой), и обнял, и увез домой, и занялся необходимыми, неимоверно тягостными хлопотами, ибо сама Настя вряд ли чай была способна заварить в это время: в основном она лежала ничком на диване, рыдая, пока силы не иссякали, потом засыпала, а, проснувшись, опять начинала плакать, а когда я пытался ее утешить, цеплялась за меня, как жертва кораблекрушения может вцепиться в край лодки (или хотя бы доску), и я понимал, что никуда (никуда!) я не денусь, пока я необходим ей, никуда от нее не уйду.

(Впоследствии Ника сказала, что я “жертва собственной рыцарственной натуры”, в своем роде дон кихот. Настенька, услышав это, разозлилась, обозвала подругу “безмозглой курицей”, и с тех пор они не общались.

Но со мной Вероника общение не прекратила. Что лишний раз подтверждается этим посещением бара, где я тянул сок, а она за мой счет - мартини.)

...Истина понемногу - так сквозь плотную пелену облаков вдруг прорывается солнечный луч, - стала приоткрываться уже очень скоро.