Трамвайное депо

На рельсах беззвучно дул ветер, «состав» за «составом», «поезд» за «поездом». Адриат глядел в окно. Затем потушил свет и собирался лечь спать. Совершенно неожиданно и как-то абвивалентно, окно распахнулось, вылетели стекла. С треском осев на пол алмазной пылью.

Замогильной тьмой глядел взгляд неба, дохлая луна светилась таинственным светом и на мгновение Адриат чуть не вылетел из окна. В голову ударил запах бензина. Он задыхался. Голова будто раскололась.

Крик, крик в метафизической тишине ворвался воплем в комнату, взъерошил одеяло, незримым ножом распотрошив стены, оборвав лампы, повиснув безмолвным, беспомощным силуэтом, схватившимся за голову и раскрывшим рот в агонии.

А потом голова лопнула. Грудь потрескалась, как яичная скорлупа и из нее вырвалось сердце, бьющееся как маятник часов. Жилы улиц лопнули, люди повалили, хотя уже было темно. Они текли по артериям электричек, те изрыгали их.

И потом, стоя на остановке, кто-то опять выкуривал сигарет десять. Глазные яблоки закатились, пот металлическим сплавом потек по шее. В зрачках – туман. Так и Адриат каждый день плыл в темноте, нащупывая чьи-то руки, ноги. Иногда падал. Его пинали, били. Затем вышвыривали на бордюр, забирали все деньги, снимали одежду, а он просыпался только на утро.

Но это было давно. Тогда сигаретный дым задел только легкие, не затуманив сердце.

А теперь он глядел на его алую поверхность. Оно билось в обезумевших пальцах. Он подошел к зеркалу, поглядел на дырку в своей груди, затем засмеялся так, что не смог остановиться.

И он нагнулся к своему отражению, поднес к отражению рюмку и чокнулся с ним.

Одновременно они выпили и уставились друг на друга.

- «Что смотришь?»

Отражение дернулось. В зеркале что-то шевельнулось. Адриат сонный и пьяный. Он упал на стол перед зеркалом, опрокинув бутылку пива и его безумное отражение незримо наблюдало, как из бутылки хлещет едкая жидкость. Она уже почти вытекла, когда Адриат неожиданно встал. Отражение тоже встало. Присосался к горлышку. Отражение тоже присосалось. Когда он понял, что в бутылке больше ничего нет, он разобрал свое сердце, раскрутил его отверткой, вытащил турбостимулятор, переключил артерии, отряхнул задымившиеся баки клапана и закрутил.

Посмотрел на него. Подошел к зеркалу. Отражение жалостно смотрело на него. «На, ешь», - сказал он ему. И сунул отражению в пасть сердце. Отражение его заглотало. И было видно, как по его пищеводу струится нечто алое. Отражение улыбнулось. Но застыло.

Кулак вонзился ему куда-то в челюсть. Он потрескался. Опал, как листва с деревьев.

Адриат сел на стул, вставил пулю в пистолет, сунул сигарету в зубы и приставил дуло к виску. Он был холодным. Ледяной мороз ударил ему в голову. И вдруг ему стало смешно.

Сигарета выпрыгнула из объятого дымом рта, оплавляясь. А он все хохотал. Хохотал, когда выстрелил себе в висок.

Хохотал, потому что не мог не хохотать. Ведь это было так смешно, как будто это все с кем-то другим.

Его тело бессмысленно осело на пол и лицо напомнило рожи тех людей на остановках.

Они гоготали и жевали вставными зубами свои сигареты – оно сползло, сморщилось, постарело, уменьшилось. Остался один скелет. И то что осталось, выключило свет, подумав, что хватит глазеть в окно. Голова затрещала. Тело нырнуло под одеяло и засунуло в свою грудь что-то новое, блестящее. Оно мягко улеглось в груди и забилось, сотрясая стены. Голова склонилась и, мгновенно сон погасил мысли, а, заодно и сигарету, повисшую на губе и скатившуюся на одеяло, фильтром уткнувшись Адриату в ладонь.