Транквилиум

ТРАНКВИЛИУМ

Это самое место, которое ты называешь изгнанием, является родиной живущих здесь. И ничто не является несчастьем, если ты не считаешь его таковым, напротив же, кажется блаженным жребием всё, что ты переносишь терпеливо... Есть ли что-нибудь более ценное для тебя, чем ты сам?

Боэций

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЯНТАРНОЕ МОРЕ

Всякое различие разъединяет, и всё стремится к подобию; поэтому то, что стремится к чему-либо другому, по природе своей, очевидно, такое же, как то, к чему оно стремится.

Боэций

1

Тот памятный день начала лета тысяча девятьсот восемьдесят третьего года от Рождества Христова, день, в который мятежный крейсер "Дефендер" подверг бомбардировке гавань и нижний город Порт-Элизабета, дав тем самым толчок беспорядкам и смуте вначале на Нью-Айрленде, и затем и на материке, – этот день леди Светлана не забыла до самой смерти, но совсем по другой причине...

Утро начиналось безмятежно и размеренно.

– Кофе, мэм! – ослепительно улыбаясь, впорхнула Люси. Зелёные глазки её сияли. – Что желаете на завтрак?

Это был почти пароль, но Светлана решила уточнить:

– Милорд муж уехал?

– Да, мэм. Ещё до рассвета.

– Что-то случилось?

– Я не знаю. Спросить у Филиппа?

– Не стоит, Люси. Последнее дело – лезть в дела мужа.

– О да, мэм. Итак, на завтрак?..

– Земляника, бананы, орехи, мороженое.

– Шоколад, мэм? Вчера привезли наконец тот, который вы любите.

– "Петровский"? Не может быть.

– Может, мэм.

Горький твёрдый палладийский шоколад был слабостью Светланы. Одной из маленьких простительных слабостей. Он имел вкус детства. На Нью-Айрленде и вообще в Мерриленде такого не делают. Здесь в ходу мягкие сорта с молоком и дольками засахаренных фруктов. Это тоже вкусно, но иначе, иначе...

– О, Люси! Я так долго ждала этого известия! Теперь всё пойдёт по-другому!..

Дурачась она сказала эти слова – и кто же мог знать, что звучит пророчество?

– Ванна готова, мэм. Мэй тоже готова. Вам помочь?

– Побереги силы до тех пор, когда я стану бабушкой...

Нельзя, нельзя бросаться словами. Пониже горла тут же возник крошечный, но неприятный комочек. После двух лет замужества она так и не совершила того, чего от неё ждали и требовали, – и теперь уже не надеялась совершить. Констанс за спиной холодно и нагло говорила о разводе: по закону три года бездетности есть самое веское основание для одностороннего расторжения брака. Вся родня, весь этот несчастный баронский клан навалится на Сайруса и вынудит его подать прошение. Их можно понять: должен появиться наследник...

Не сегодня. Об этом – не сегодня. И вообще – собственное тело подсказывало Светлане, что дело не в ней. По крайней мере, не в ней одной.

Холодно отзвонили часы. Половина чего-то.

Встаём.

А вставать не хотелось. Наоборот, хотелось лежать и слушать звуки, приходящие снаружи, из сада и далее: с площади, от почтовой станции, с вокзала. И, впав в полудрёму, досмотреть тот сон, который...

Забыла.

Обидно. Сон был из тех редких снов, которые оставляют после себя множество взъерошенных мыслей и чувств, но сами – исчезают, испаряются, как пролитый эфир, и – не удержать, нет.

Жизнь – слишком скучная штука, чтобы ещё и забывать взъерошенные сны. Тем более – жизнь в этом чистом, богатом, удобном, но, Боже мой, до чего размеренном и чопорном доме, где всё известно наперёд, где даже мухи в кружевных чепчиках...

Спасибо Люси – без неё хоть волком вой.

Ма-аленькой такой волчицей...

Светлана откинула покрывало и спустила ноги на пол. На мягкий болотного цвета ковёр. Вот и с этим ковром: ей хотелось сине-белый, но кто её спрашивал? Милорд муж распорядился...

Она нащупала плетёные домашние туфли, приняла от Люси халатик. Хуже всего, что эти мысли, когда-то стыдные и пугающие, стали почти привычными.

Одна услада – титул.

Леди Стэблфорд.

С заспанной и всем недовольной мордой. Смешно.

Ванна ждала: прекрасная дубовая лохань, полная горячей воды и взбитой душистой пены. И Мэй ждала, смуглая, голая, в кожаном блестящем передничке. И там, в воде, пахнущей бантусаном и яблоневым цветом, под крепкими и нежными руками ваннщицы, Светлана понемногу вернула себе лёгкое и даже приподнятое настроение забытого сна. Ну, разведётся с ней Сайрус – и что? В двадцать лет жизнь не кончается, мир велик, городов много... Титул она потеряет? А видела я этот титул знаете где? Боцман Завитулько вам скажет.

Отец, конечно, расстроится. Что делать – не бывает же так, чтобы никто даже и не расстроился. И потом – целый год впереди, мало ли что может произойти за год?

Она не заметила, что последние слова произнесла вслух.

– Конечно, мэм, – отозвалась Мэй. – Но знаете, что я вам скажу? Лежачие камни обрастают мхом.

– Доля наша такая – лежачая...

– О да, мэм. По крайней мере, мужчины должны быть в этом уверены. Но это не значит, что лежать мы должны всё время на одном месте.

Светлана вдруг покраснела. Сон вспомнился. Медведь. Молодой медведь. Она занималась с ним любовью.

– Что я скажу, миледи, – Мэй понизила голос. – Это всё только кажется сложным. И страшным. Вы уж мне поверьте. Уж это-то я знаю.

– Нет, Мэй, нет...

– Так вот сразу и нет. Вы поразмыслите тихонечко. Главное ведь – никому никакого убытка, а лишь одно сплошное удовольствие и исполнение желаний.

– Не надо, Мэй. Даже слышать о таком не хочу.

– Словом, как надумаете – шепните мне или Люси. Мы ведь вас любим. Правда же.

Мэй размяла её на жёсткой кушетке, помогла одеться в домашний костюм: широкие льняные штаны и льняную же блузу цвета морской травы с пепельно-серой отделкой. Волосы, заколотые на время купания, Мэй распустила и стала расчёсывать тяжёлым серебряным гребнем. Сидя перед опотевшим по краям зеркалом, Светлана смотрела на себя – и нравилась себе. Да, чуть бледноватое лицо, и больше, чем хотелось бы, веснушек на щеках, и скулы напоминают о далёких татарских предках – но зато глаза! Зато волосы! Если вот так наклонить голову и взмахнуть ресницами, у мужчин сразу слабеют колени. Ах, говорил ей тогда, перед свадьбой, Лёвушка Каульбарс: в такие глаза – как в омут!.. Где он теперь, Лёвушка? Вправду, как в омут. Тихо, в ночь, втайне от всех ушли тогда кильботы...

А в волосы влюбился Сайрус. Не во всю её – только в волосы. Вот они – бронзовая волна. Недолго длилась влюблённость, да кончилась свадьбой. Именно – кончилась. Любовь так и не пришла, и семьи не получилось, и вот живут приветливо, но отдельно друг от друга два человека, играющие в общность душ да изредка выполняющие какие-то гимнастические упражнения в постели...

За завтраком Светлана спросила утренние газеты. Итак, что делается в мире, пока мы спим? "Морнинг экспресс" повествовала о небывалом по дерзости ограблении почтового поезда, явлении Пресвятой Девы в семейной часовне виконтов Росли, возвращении экспедиции Брезара, пытавшейся подняться вверх по Таранусу, сорокачасовом полёте монгольфьера "Гэллант игл" с тремя аэронавтами... А также о начале гастролей петербургского театра мод "Амфитрита"! Новейшие фасоны, прекрасные ткани, коллекция шляпок, мехов и обуви из "Корабельного пассажа"!!!

Эта новость затмевала всё.

Что в Сайрусе совершенно замечательно – так это полное отсутствие скупости. Поэтому и родственники, кстати, считают его белой вороной и смотрят чуть косо. Другое дело, что он совершенно не умеет тратить деньги. Он делает это так же равнодушно, как ест, ведёт дела, пишет письма, беседует не о флоте и занимается любовью.

– Люси! – и у Люси сразу же начинают чуть иначе блестеть глаза. – Одеваться! Мы едем в "Торговый двор"!

Нельзя же, в самом деле, появиться на людях в платье, в котором тебя уже видели...

Глеб перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Кажущиеся маленькими волны с шорохом накатывались на каменистую полоску пляжа, проваливались – и уступали место следующим. Иногда как бы крошечные камешки вдруг срывались с места и шустро мчались куда-то: рогатые крабы рылись в порах этого естественного фильтра и, понятно, получали своё. У крабов были весьма ощутимые преимущества перед ним, Глебом Мариным, выпускником престижной школы Джессап...

Последние полгода он доучивался лишь благодаря доброму к нему расположению совета попечителей и директора мистера Трэйна. Ты закончишь курс, юноша, и получишь диплом, это я тебе гарантирую, сказал мистер Трэйн тогда, после так страшно несостоявшихся рождественских каникул, но больше ничего я тебе гарантировать не могу. Я буду работать ночами, сэр, сказал Глеб, чтобы... Нет, юноша, мы этого не допустим, – и Глебу показалось, что мистер Трэйн улыбнулся.

И вот приходится начинать буквально с нуля: имея в кармане шесть фунтов четыре шиллинга, в школьном ранце – смену белья и диплом с золотой печатью, в голове – неясный гул, а в сердце – страх и неуверенность... и не имея: крыши над головой, родственников, знакомых (хороших), рекомендательных писем, планов, особых на что-то надежд...

Но небо было ослепительно-синим, и ветер дул в спину. Тёмная полоска гор на островах Виктории и Роэл-Оук угадывалась на горизонте, и на фоне её выделялись паруса скользящего к югу, на материк, многомачтового барка. Паруса малых судов и лодок теснились в Коммерческой гавани, а прямо напротив Глеба стоял на якорях старый крейсер "Дефендер", стационер: сын директора Трэйна служил на нём лейтенантом, и офицеры корабля бывали гостями школы. В конце концов, наймусь в матросы, с усмешкой подумал Глеб. Почему нет?

Он оттолкнулся от парапета и уже хотел было идти – всё равно куда – как вдруг заметил неясное движение внизу, среди камней. Вернулся и стал искать взглядом то, что на миг привлекло внимание.

Да, вон там, на границе воды и камней, справа, довольно далеко – мелькнуло что-то светлое. Потом ещё. Он пошёл в ту сторону, стараясь не отрывать взгляда. Мешали растущие на обрыве кусты чёрной аралии – но как раз там, где надо, был просвет.

Застрявшее меж камней, опутанное водорослями, колыхалось в волнах тело человека.

Вот это да! Глеб огляделся. Он знал, что в подобных случаях следует немедленно позвать полицию. Но в такую рань на бульваре не было не то что констебля – вообще никого! За час, что прошёл с момента его торжественного прибытия на Приморский вокзал – а бульвар начинался непосредственно от привокзальной площади, – и до сего мгновения Глебу встретились три человека, из них двое – дворники. И вот четвёртый – покойник. К чему бы это?

Тем временем покойник сделал бессильно-судорожное движение, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь и выбраться из воды, и Глеб понял, что искать констебля некогда.

Спуск к воде был шагах в ста. Крутая полуразрушенная каменная лестница. От нижней её трети вообще мало что осталось – поработали весенние шторма. Но Глеб ссыпался по ней, как горошина, и запрыгал по камням, думая лишь об одном: не подвернуть ногу. Ногу. Тогда всё... Он добежал быстрее, чем рассчитывал. А может быть, ему так показалось.

Человек, застрявший в каменной щели, из последних сил удерживал лицо над водой. Глеб упал на колени, схватил его за плечи, и человек вдруг вскрикнул и обмяк. Он был тяжёлый и скользкий, и не раз вырывался из рук, но Глеб всё-таки выволок его на сухое место. И, обессилев, сел рядом.

Стоп! Надо же что-то делать... Он стал лихорадочно перебирать в памяти свои знания и полузнания, применимые к подобному случаю.

Наглотался воды... волны захлёстывали его с головой, и он вполне мог наглотаться воды... повернуть лицом вниз и вызвать рвоту. Ага. Ну и тяжёлый же ты... Теперь свести локти и начать их поднимать...

Фонтан!

Опустили локти... С воем пошёл воздух. Рёбра хрустят?

Всё равно – ещё раз. И ещё. И ещё.

Фонтаны слабели. Ещё чуть-чуть...

Отдохнём.

Зашевелился. Приподнялся – и с воплем схватился за бок.

Но – смотрит. Что-то хочет сказать.

Только сейчас Глеб смог разглядеть, кого именно выволок из воды. Мужчина явно старше и крупнее его самого – хотя Глеб далеко не малыш, шесть футов сто восемьдесят фунтов, вице-чемпион по плаванию. Лицо мужчины породистое, узкое, подбородок выдаётся вперёд – и вся правая половина этого лица превращена в сплошной кровоподтёк. По разодранной рубашке расплываются красные пятна. И изо рта – тоже струйка крови. Кроме рубашки на нём чёрные с серебряным галуном брюки флотского офицера...

– Кто вы? – наклонился Глеб. Яростно билось сердце. – Что произошло?

Вместо ответа человек отвернулся, одной рукой опёрся о землю, другой обхватил себя поперёк груди – и его стало рвать. Наверное, ему было очень больно, потому что он кричал.

Именно в этот миг Глеб будто бы проснулся. Запах чужой рвоты пробил дыру в его непрочной броне...

...ты знаешь, что мы с тобой сотворим, русская срань, но страх исчез, и Глеб стал драться – драться так, как дрался бы в свой смертный час, – и они не выдержали, они ведь хотели только позабавиться, эти четверо, но вот потом – потом ушли все силы, и он сидел на грязном полу и блевал от запаха мочи, пива и собственного пота...

...и возникло вдруг странное чувство: вплавленности себя в этот кусочек мира на стыке трёх стихий, и всё вокруг было чудовищно реальным, преувеличенно выпуклым и плотным, а сам он, напротив, кончался сразу под кожей, и что находится в глубине его тела, не знал никто. В музее янтаря он видел глыбы с ящерками и громадными стрекозами внутри – и там у них, в их остановленном времени, было, видимо, то же самое: невозможно сгустившийся и ароматный воздух, и мелькание пятен света и полутьмы снаружи воздуха. И только что смерть посетила это место, побыла и удалилась без звука – значит, опять какая-то грань, какая-то точка перемены...

Он весь внутри шарахнулся от этой мысли, но тут же забыл обо всём, потому что человек – офицер – всем корпусом развернулся к нему и, с трудом выталкивая из себя звуки, сказал:

– Ххо... тхы? Студенх?

Через секунду Глеб понял его.

– Я школьник. Я из школы Джессапп, знаете?

Показалось, что офицер кивнул утвердительно. А может быть, просто сглотнул.

– Майхик, бехи... кх кхоменданту порта... кхмм! Пехедай: мяхешш на "Дефенхехе"... кхмм!.. Кхоманхихх убит, офихэххы под ареххом. Вохх, дерхы... – он вынул из кармана и вложил Глебу в руку мокрый кожаный бумажник. – Там мой хэтон...

– Что там?

– Хэтон... аа, ххехт...

– Я вас не оставлю, – сказал Глеб. – Вам нужен врач.

– Вхемени нех, – почти спокойно сказал офицер. – Бехи.

– Вам не подняться одному. Там очень круто и не за что держаться.

– Не спохь, – сказал офицер. – Дотехпью. Увихехх хонсхебъя – скхаххеххь ему. Вхё, бехи. Помнихь, ххто скахать?

– Мятеж на "Дефендере". Командир убит. Кто вы?

– Хоххэтах Стэбхоххт.

– Лорд Стэблфорд?

Офицер кивнул.

– Я понял вас, милорд. Я всё передам. Но, может быть, всё-таки?..

– Нех.

Несколько раз оглянувшись, Глеб добрался до лестницы – и понял, что зря пытался настоять на своём. Даже в одиночку – было трудно. Сотня полуразрушенных, перекошенных, скользких от песка ступеней. Как он умудрился спуститься здесь?..

Он перелез через решёточку, запиравшую лестницу, и под неодобрительным взглядом какой-то няни с коляской бросился бежать по бульвару. Комендатура порта – в той стороне... Проклятье: ни одного полицейского, лишь няни с колясками, да пожилые джентльмены, да мальчишки с газетами... Наконец в боковой аллее мелькнул белый пробковый шлем.

– Констебль!..

Долгие минуты на объяснения. Зато потом – трель свистков, и конные, и фаэтон: "Гониии!.." – и кучер испуганно озирается на усатого констебля со свирепыми фарфоровыми глазами, и клёны по сторонам. "Берегиииись!" – на повороте Глеба бросает на констебля, а тот ничего не замечает, лишь смотрит перед собой, и до Глеба, опять с запозданием – в который раз сегодня с опозданием! – доходит: мятеж на "Дефендере"! Командир убит! На улицах неистовая толкотня, все мечутся, выкрики продавцов газет: "Дерзкое ограбление почтового поезда!" И из-за этого стоит кричать?.. Рыжие и полосатые тенты над витринами, цветные огни и тени за стёклами. Как же это: мятеж на "Дефендере"? Зачем? И – что будет? Что-то будет, что-то будет, что-то будет – отлетает от стен звук подков. "Беррррегись!" Тихая аллея, вязы и дубы, и в конце её – особняк красного кирпича...

Увы, с дерзким налётом на "Торговый двор" и его ближайшие окрестности пришлось повременить, ибо заявились – по-родственному, без предуведомления – Констанс с мужем Лоуэллом. Узнав, что Сайруса нет, они вознамерились его ждать. Не замечай нас, дорогая, мы найдём, чем заняться в этом доме, правда ведь, Ло. Конечно-конечно, очень не хотелось бы тебя стеснять... Всё равно неизбежно требовалось отсидеть сорок пять минут, мило щебеча. Сегодня Констанс более чем когда-либо напоминала растревоженное осиное гнездо. Чувство опасности, исходящее от этой немолодой, но всё ещё привлекательной и красивой дамы, было острым, ни на чём реальном не основанным – и потому тревожащим вдвойне. Светлане приходилось неотрывно следить за голосом и руками. И надеяться на то, что Констанс с высоты своего возраста (а тридцать семь прожитых лет, господа, это не шутка, нет!) не сумеет оценить Светланину сообразительность и пренебрежение общепринятыми нормами – не в поведении, упаси Господи! – в оценках, всего лишь в оценках. Ну и что? – часто говорила про себя Светлана, восклицая хором с остальными: "Ах, какой пассаж!" И – наоборот...

Светка, ну что ты ломаешься? – убеждал её отец. – Лучшего всё равно не найдёшь. Упустишь счастье – не поймаешь...

Это точно, – сказала она тогда. – В конце концов, что я теряю?

Она действительно не потеряла ничего.

Бедный папка, любимый ты мой, ты просто устал, ты вымотался весь, тебя допекли безденежье и безнадёжность – а тут подвернулся случай хотя бы дочь упрятать под тёплую крышу. Да, и дом, и тепло, и надёжные стены... но зачем называть это счастьем? Это лишь отсутствие неудобств, долина меж двух перевалов. Правда, люди и живут-то в основном в долинах...

Как ты там, папка? Здоров ли? Три месяца, как вошёл в порт "Ривольт", привезя целую пачку писем. Когда ждать следующих? Или уже, наконец – сам? Вернулся же Брезар – а он отплыл позже. Правда, и путь его был короче...

– ...просто невозможно видеть, дорогая, как очаровательны бывают эти щенки, беспородные тварюшки, и как Юкка понимает, что согрешила, прячет глаза – а из побега вернулась с такой мордой, с такими глазами, что хотелось ей сказать: "Съешь лимон!" – так вот, щенки просто очаровательные, о-ча-ро-вательные! И теперь проблема...

Одни у нас проблемы, мрачно подумала Светлана, ладно, вы щенков утопите, чтобы не мучились от своей беспородности, а меня куда денете? Самой, что ли, утопиться? Как бы славненько было...

Она вдруг – что-то подбросило её – вскочила и оказалась у окна, рядом с Констанс – щека к щеке. У подъезда разворачивалась чужая карета, лошади ржали, а двое полицейских, придерживая под локти, вели осторожно – Сайруса! Чужой чёрный плащ был на нём, и чужая рука в перчатке показалась из окна кареты, махнула и исчезла.

Тонкий, немощный, почти предсмертный взмах.

И одновременно, как бы дан был сигнал этим взмахом – долетел растёртый дистанцией гром, его отголоски, и снова гром, однократный, упругий. Задребезжали стёкла.

– Странно, – сказала Констанс. – Они никогда не дружили.

Светлана разжала руку. На портьере, там, где она держала, остались резкие морщины. Оттолкнувшись от подоконника, она понеслась к двери, по лестнице вниз, вниз... Сайрус шёл ей навстречу, шёл почти сам, живой, грязный, злой.

– Сай... рус!..

– Только не трогай меня! – испуганно. – У меня... – скривился на один бок, прижал ладонь к груди.

– Рёбра у него поломаны, мэм, – прогудел один из полицейских. – Доктор приедет сейчас, а пока – не найдётся ли у вас капельки бренди? Бренди – лучшее, что придумано для того, чтобы снять боль и успокоиться...

Вся прислуга уже высыпала в холл, даже поварята, и стояла неподвижно в почтительном отдалении. И Сайрус стоял, окружённый ими, большой и тёмный, и Светлана вдруг почувствовала страшный запах моря, запах обнажившегося морского дна, исходящий от него, и обернулась в отчаянии.

– Бенни! Ты слышал, что сказал сержант?! Бренди, мигом! И бокал! – она почти визжала.

– Если мне будет позволено... – возникла ниоткуда Мэй.

– Да, Мэй? Что?

– Я могу помочь хозяину. Пока приедет доктор...

– Говори. И делай. Делай же...

– Пусть все лишние уйдут. Люси, широких бинтов – побольше.

Она поставила перед Сайрусом стул, простой деревянный стул с прямой низкой спинкой. Взяла его за руки, показала, как опереться и как стоять. Тут подоспел Бенни с бутылкой и бокалом, и Светлана из своих рук выпоила мужу полпинты неразбавленного. Бутылку она, не глядя, сунула констеблю. Тем временем Мэй сняла с Сайруса рубашку, и Светлана чуть не закричала: на рёбрах багровели страшные кровоподтёки, местами запеклась чёрная корка. Мэй бестрепетно бегала пальцами по всему этому, и Сайрус вздрагивал, как нервная лошадь.

– Дышите, милорд. Ровно и не слишком глубоко...

Дышать, наверное, было трудно, но бренди уже начало оказывать своё благотворное действие: Сайрус чуть расслабился, переступил с ноги на ногу; на левой, незадетой щеке появился румянец.

– Могло быть хуже, милорд, – сказала наконец Мэй. – Теперь выдохните и старайтесь дышать животом.

Она быстро и ловко перебинтовала его от подмышек до талии, помогла надеть мягкий пуловер, на плечи набросила тёплый халат.

– Теперь, милорд, можно и в кресло. Лежать вам пока нельзя...

– Спасибо, Мэй, – негромко сказал Сайрус.

– Я тебя провожу, – сказала незаметная до сих пор Констанс. – А ты, дорогая, распорядись здесь, – бросила она Светлане.

– Да, конечно...

Надо ещё что-то делать, да? Она стояла, вдруг разом перестав что-либо понимать...

– Миледи, – констебль с рукой под козырёк, седоватые усы. – Имеем честь откланяться...

– Постойте, не уходите... – она прижала пальцы к вискам. – Я, извините, так напугалась, что... Почему это всё? Что произошло?

– Ваш муж тонул, миледи. Его вытащил из воды какой-то школьник. Лорд отправил мальчика с важным поручением, но он, думаю, зайдёт и сюда, поскольку у него бумаги лорда.

– Тонул? – Светлана покачала головой. – Этого не может быть. Мой муж плавает, как рыба.

– Возможно, миледи. Но предварительно он был избит и брошен с борта крейсера "Дефендер".

– Что? Как это может?..

– На крейсере мятеж, миледи. И, боюсь, вам не мешало бы до прояснения ситуации перебраться куда-нибудь за город.

– Так это что – пираты?

– Хуже пиратов, миледи. Похоже, что это бредуны.

[В Мерриленде их называли "кейджибер" или "кейфджибер", что означает "болтающий под кейфом", "бормочущий спьяну", "стукнутый". Палладийцы создали кальку: "бредун". Этим словом мы и будем пользоваться. (Здесь и далее прим. авт.)]

– Извините – кто?

– Бредуны. О, миледи, если вы о них не знаете, то лучше и не знать. Однако воспользуйтесь моим советом – уезжайте. Сержант Райт, всегда к вашим услугам, миледи.

– Да, сержант, видимо... впрочем, не знаю. Спасибо вам, спасибо...

Дать ему что-нибудь? Нет, не то. Но что-то же нужно сделать... Деньги? Ни в коем случае. На память?.. Бренди?..

– Вы, наверное, голодны...

– Что вы, миледи, ещё утро.

– Это ничего не значит. Бенни!

Но опытный Бенни уже и сам скользил сюда с плетёной корзинкой, прикрытой салфеткой, и из-под салфетки остро выступали горлышки бутылок.

– Несу, хозяйка...

Дом качнуло. Наверху лопнули стёкла. С грохотом обрушился тяжёлый портрет на лестнице.

– Прощайте, миледи, – откозырял сержант Райт. – Надеюсь, вам никогда больше не потребуется наша помощь... Дуглас!

Он повернулся и быстрым шагом направился к двери. Его напарник, прихватив корзинку, по-армейски щёлкнул каблуками и последовал за сержантом. Коллинз, привратник, запер за ними дверь.

Лишь короткий миг Светлана мешкала – надо забежать в комнату к мужу. Избитому, чудом избежавшему смерти... Но ноги сами вынесли её на третий этаж, теперь по коридору налево, ещё раз налево – и винтовая лестница в башню.

На смотровой площадке уже кто-то был, и Светлана поняла это за секунду до того, как увидела широкую спину, обтянутую серым твидом. Мужчина обернулся – почему-то испуганно. Это был Лоуэлл. В руке его чернел большой морской бинокль. Молча, не говоря ни слова, он протянул бинокль Светлане и отодвинулся в сторону, как бы освобождая ей место для наблюдения – хотя у перил могло поместиться пятеро в ряд. Светлана приняла бинокль, но к глазам его не поднесла – смотрела поверх. Смотрела и не могла поверить себе.

К моменту, когда перед ним оказался действительно что-то решающий человек, Глеб успел раскалиться добела. Три раза ему уже пришлось рассказать в подробностях, кто он такой и почему оказался в ранний час на Приморском бульваре, и как увидел лорда Стэблфорда, и что лорд сказал ему – слово в слово... И вот, наконец, цель достигнута: этот не отправит его в "комнату восемнадцатую на третьем этаже"... чтоб им провалиться всем вместе и каждому в отдельности.

Полковник Вильямс, представился ему этот человек, но одет он был в штатское платье: пиджачную пару прекрасного шитья и из материала, какого Глеб в жизни не видел: гладкого, серебристо-серого с лёгким бирюзовым оттенком. В складках оттенок проступал отчётливее. Было полковнику на вид лет пятьдесят, и лицо его, острое, обветренное, не по сезону загорелое, внушало уважение и доверие. Чёрные пристальные глаза глядели спокойно и умно. Но было в этом лице что-то ещё, что пряталось до худших времён...

– Понятно, мой друг, – сказал полковник, дослушав до конца. – Что ж, это заслуживает того, чтобы отправить офицера для проверки сообщения – и не потому, что мы не доверяем тебе или, не дай Бог, лорду, а лишь потому, что события такого масштаба и такого накала страстей почти всегда неверно воспринимаются свидетелями и участниками их. Проверки, даже сопряжённые с огромным риском, необходимы.

Глеб почувствовал, что у него спирает дыхание. Он, именно он сам должен отправиться на мятежный крейсер в качестве парламентёра. И...

– Скажи-ка, дружок, – продолжал полковник, – а не сын ли ты Бориса Ивановича Марина?

– Что? – не ожидал такого поворота разговора Глеб. – То есть... да, конечно.

– Я всей душой сочувствую тебе. Это был великий человек, и гибель его – огромный удар для... для многих. Как же ты намерен жить теперь?

Глеб ответил не сразу. Но ответил.

– Мне восемнадцать лет, – сказал он. – В Палладии в восемнадцать уже можно иметь первый офицерский чин. У меня отличный диплом одной из лучших школ Острова. Я люблю работать. Надеюсь, что через три года у меня будет достаточно средств, чтобы продолжить образование.

– И кем же ты намереваешься стать?

– Картографом, сэр.

– Значит – по стопам отца?

– Именно так, сэр.

– Понятно. Но это, так сказать, отдалённая перспектива. Где ты намерен, скажем, ночевать сегодня?

– Сниму комнату, сэр. На первое время деньги у меня есть.

– Это хорошо... но... Ладно, сделаем так: если тебя подопрёт по-настоящему и не к кому будет обратиться, найдёшь в Коммерческой гавани трактирчик "Белый тигр". Содержит его папаша Стив, одноглазый пират. Скажешь ему, что ты пришёл к белому тигру от чёрного. Чёрный – это я. Легко запомнить. Там тебе будет и койка, и еда, и работа, и помощь – всё, что понадобится.

– Какая помощь?

– Любая. Но, повторяю, это – на крайний случай. Когда больше некуда будет пойти. Кстати, ты не голоден?

– Сэр? Но ведь...

– Мятеж? Он подождёт, – и усмехнулся. – Шучу. Просто мои люди ещё не прибыли. И вообще – стоит ли суетиться? Раз уж мятеж начался – он начался. Затягивание времени только в нашу пользу. Да, забери вот это, – полковник протянул Глебу бумажник. – Вернёшь лорду сам. Кстати, советую тебе познакомиться с этим человеком. Капитан может многое.

– Сэр, я могу обратиться с просьбой?

– А почему так торжественно?

– Не знаю... Сэр, я хотел бы принять участие в разведке на крейсер.

Полковник потрогал подбородок.

– Это было бы справедливо, дружок, – сказал он. – Но это дело для профессионалов. Нам с тобой, несчастным аматёрам, рассчитывать особо не на что. Впрочем, я боюсь, что это не последний мятеж в твоей жизни.

– Но чего же хотят мятежники?

– Именно эти – ещё не знаю. Как правило, последние годы они недовольны жизнью вообще и правительством в частности. Но бывают и причины куда более скромные. Скажем, трёхдневные беспорядки в гарнизоне острова Каверинг произошли из-за плохого кока и садиста-сержанта...

В дверь коротко постучали, и вошёл пожилой лысый лейтенант с седой бородкой.

– Они выкинули флаг мятежа, господин полковник, – задыхаясь, сказал он. – И передали семафором вот это. – В руке его дрожал сложенный пополам лист бумаги.

Полковник развернул его – бумага захрустела, – пробежал глазами текст. Потом прочел ещё раз и ещё. Задумчиво перевёл взгляд на лейтенанта.

– Комендант знает это, мистер Пэтт?

– Разумеется, сэр.

– Похоже на то, что эту похлёбку нам придётся есть вязальной спицей... – он поморщился. – Что у нас есть, мистер Пэтт?

– От вашего имени я распорядился доставить триста винтовок Янсена и шестьдесят ящиков патронов. Когда крейсер откроет огонь, многие мужчины придут сюда. Им нужно будет дать оружие.

– Этого мало...

– Другого нет, вы знаете это, сэр.

– Вы не поняли меня, мистер Пэтт. Винтовки – мера против возможного десанта и бунта в предместьях. Но не против военного корабля.

– Вы правы, сэр. Но, боюсь, у нас нет ни малейшей возможности нанести урон военному кораблю. По крайней мере, днём.

– А ночью?

– Ночью можно будет попробовать взять корабль на абордаж со шлюпок, сэр. Аналогично бою в Форт-Соммерсе, сэр, в тысяча девятьсот первом году. Тогда палладийские фрегаты "Гектор" и "Аякс"...

– Помню. Итак, если на крейсере около шестисот человек команды, а для успешного боя требуется трёхкратное преимущество, то понадобится лодок...

– Этого я не учёл, сэр. Да, это нереально.

– Господин полковник! – голос Глеба вдруг зазвенел. – Если мы заговорили о компании девятьсот первого года, то разрешите мне напомнить обстоятельства гибели эскадры адмирала Меллоуза. Четыре корабля её заперли в порту Хлебный – и все они были уничтожены в одну ночь с помощью обычных рыбацких лодок, гружённых селитрой с жиром. Был штиль и туман...

– Вряд ли мы дождёмся штиля и тумана. Здесь не Жемчужное море...

– Это так, сэр. Но у причала я видел паровые катера.

Полковник и лейтенант переглянулись.

– Это интересная мысль, сэр, – медленно сказал лейтенант Пэтт.

– Интересная она или нет, – сказал полковник, как-то иначе глядя на Глеба, – но она прозвучала... Ты молодец, сынок. Твой отец мог бы гордиться тобой. Мистер Пэтт, займитесь этим вплотную. До вечера всё должно быть готово. Вы знаете, кого привлечь.

– Разумеется, сэр.

Он повернулся и вышел – мешковатый, неуклюжий, покачивающийся, короткий и толстый.

– А теперь, сынок, извини, – сказал полковник, – но мне следует делать моё дело. Не знаю, каковы твои планы: я посоветовал бы тебе нанести визит лорду Стэблфорду. Потом, если хочешь, можешь вернуться сюда. По крайней мере, винтовку ты здесь получишь. И мой тебе совет: если начнётся стрельба, не беги на выстрелы. Договорились? Ну, спасибо тебе, – и он протянул Глебу руку.

– За что, сэр? – пожал плечами Глеб. – Сообщение моё запоздало... да и сделать, я вижу, ничего нельзя.

– Не суди поспешно, – усмехнулся полковник. – В истории Транквилиума удался всего один мятеж – позже его назвали Свержением. Ты знаешь, где живёт капитан?

– Нет, сэр.

– Айрис-Хилл, рядом с почтовой станцией. Иди. Думаю, мы ещё встретимся – и не один раз.

Глеб повернулся, чтобы уйти, – и, пока разворачивался, успел увидеть, как меняется выражение лица полковника. Полковник смотрел уже мимо него и – будто бы в огонь.

Там, где аллея выходила на проспект, Глеба застал первый выстрел орудия крейсера. Но в тот момент он не понял природы этого упруго-раскатистого грома.

У красно-белого столба стоял всего один экипаж: лёгкий кабриолет на тонких колёсах, запряжённый мышастой кобылой. За кучера сидел мальчишка лет тринадцати в пыльном котелке.

– Эй, кэбби! – махнул рукой Глеб. – На Айрис-Хилл.

– Шиллинг два пенса, – не моргнув глазом, назвал цену мальчишка.

– Я же не говорю: туда и обратно, – возразил Глеб. – Шесть пенсов, красная цена.

– Тогда шиллинг четыре, – мальчишка отвернулся и стал изучать панораму проспекта.

– Ты сошёл с ума?

– А за меньшее никто не повезёт, так-то. Чего туда возить? Тама все на своих катаются, значится – пустым возвертаться. Ищи дураков, во-он их сколь собралось, – мальчишка кивнул на пустую стоянку.

– А, дьявол... Ладно, поехали.

– Денежки вперёд, господин ученик.

– Ну, это уж... – задохнулся Глеб.

Однако тронулись. Кобыла шла лёгкой рысью, гуттаперчевые шины производили звук, удивительно похожий на шорох расшиваемой форштевнем воды.

– Поверху ехать или понизу, а?

– Так, чтобы быстрее, – прошипел Глеб.

– Значится, поверху. Не люблю я поверху, ску-учно...

– А я тебя не песни петь нанял.

Мальчишка молча свернул на Парк-авеню – и это их спасло.

Парк-авеню можно было пересечь от края до края, так и не поняв, что находишься в городе. По обе стороны дороги за широкими, выложенными светлой плиткой тротуарами начинался ухоженный лес, изредка прорезываемый аллеями. Пожалуй, лишь стоящие у дороги почтовые ящики с известными многим фамилиями да изредка проступающие где-то меж стволами неясные постройки, которые вполне могли оказаться и миражём, обманом зрения, свидетельствовали: здесь живут, и живут хорошо. Несколько раз открывалось вдруг что-то странное и прекрасное: то висячий белый балкон, то поросшая мхом стена из дикого камня, то мраморная статуя – одна среди деревьев... И дважды выплывали как бы из ничего, из ниоткуда ведущие и в никуда уходящие каменные лестницы справа и слева: та, что уходила вверх, – тёмная, почти чёрная, диабазовая, а та, что вниз, к старому городу, к порту, к морю, – бело-розовая, мраморная. Движение здесь было редким: несколько карет и колясок навстречу – и солдатик в синем мундире ополченческой кавалерии, верхами обогнавший их. Это было до моста, а потом начался мост.

О, мост через реку Шейди – это гордость меррилендских инженеров на много лет вперёд. И в Старом мире немного найдётся равных ему – не размерами, но красотой. Его не сравнить, конечно, с мостами Нового Петербурга, особенно с Солнечной Аркой через Баян – но там совсем другая красота. Здесь же – предельный лаконизм и строгость форм, и лишь одно излишество позволили себе строители: пригласили скульптора, чтобы высек барельефы первых президентов: Робинса и Броди. Да на середине пролёта, там, где тросы почти касались настила, устроен был полукруглый балкон, с которого открывался великолепный вид на долину Шейди, нижний город, порт...

– Стой! – крикнул Глеб. Но и без его окрика мальчишка натянул вожжи...

Отсюда было видно всё. "Дефендер", держась меньше чем в полумиле от берега, шёл в сторону Коммерческой гавани под стакселями, брамселями и гаф-триселем. Внезапно два столба белого дыма вырвались из портов орудийного каземата – косо вверх – и две белые линии стали вычерчиваться на синем небесно-морском фоне. Достигнув немалой высоты, они приостановились как бы в раздумье, а потом весело и согласно ринулись, наращивая скорость, вниз, к городу, к кварталам, к крышам, к людям – и там, где они соприкоснулись с землёй и с тем, что на земле стояло, блеснул грязный огонь, и вспухли, как бы вывернувшись наизнанку из самих себя, тучи дыма. Из туч медленно выплыли какие-то обломки и лоскуты и надолго повисли. Потом донёсся плотный сдвоенный грохот. А через секунду из расползшейся тучи вырос столб белого пламени, доставший до неба...

Мальчишка визжал, крутя кнутом над головой, и кабриолет нёсся так, что ветер набивался в рот и нос и не давал выдохнуть. Глеб до судороги вцепился в сиденье, чтобы не вылететь, – а мост качался, и качался, и качался...

Да, сверху это было почти красиво. Крейсер – в бинокль был виден красный флаг на мачте, и Лоуэлл объяснил, что это флаг мятежа, – крейсер плавно скользил по глади залива, подгоняемый свежим кухулином, легко разворачивался оверштаг и скользил обратно – и время от времени выплёскивал из одного или двух орудий струи дыма, расползавшиеся красивыми клубами, после чего в городе ещё что-то рушилось, взрывалось или вспыхивало пожаром. Пылали пакгаузы порта, чёрный дым стелился над водой. Потом Светлана увидела, как вдали, в стороне доков, возникло какое-то движение. Но лишь через полчаса стало ясно, что это такое.

Едва полз, жидко дымя кургузой трубой, плоский, похожий на утюжок пароходик. С крейсера вряд ли видели его из-за дыма горящих пакгаузов...

Никто в этот час не знал о мятеже больше того, что знал капитан канонерской лодки "Блокхед" Майкл Абрахамс. Ему сообщил племянник, морской кадет, сбежавший с мятежного корабля ещё до того, как туда прибыл лорд Сайрус. Перепуганный насмерть увиденным и услышанным, мальчишка три часа вплавь добирался до дядюшки. Капитан Абрахамс выслушал его молча, а потом собрал всю свою стояночную команду: четверых пожилых мичманов. Выслушав неутешительные сообщения относительно стадии ремонта машин, согласно покивал и приказал разводить пары в единственном пригодном для этого котле. На одном котле и двух цилиндрах машины "Блокхед" мог дать три с половиной узла. Но хуже всего было то, что в погребах имелось лишь по две конические бомбы на каждое из двух орудий и по полукартузу пороха на каждую бомбу. Это значило, что стасорокафунтовые орудия канонерки могли сделать либо по одному выстрелу на дистанцию в полторы мили, либо по два на восемь кабельтовых. Ни комендант порта, ни полковник Вильямс не брали в расчёт "Блокхед", поскольку были убеждены в его полной разобранности и безоружности. Как не знали они и того, что капитан Абрахамс потерял семью при налёте пиратов на Пикси в пятьдесят девятом...

Это было почти нереально: пока там, за окнами, взбесившийся крейсер расстреливает беззащитный город, – сидеть, вытянув ноги, у низкого столика и, отказавшись от сигар, смаковать бергамотовый чай со сливками. Стёкла вздрагивали от взрывов...

– В двенадцать лет я впервые прочёл "Там, за Эриданом"... – лорд Сайрус уже освоился с новым способом разговаривать: почти не раскрывая рта и не шевеля губами: это было не слишком красиво, но понять его не составляло труда. – С тех пор имя вашего отца для меня свято. Как жаль, что он ушёл в политику: весь мир потерял от этого, не только Палладия...

Глеб вернул чашечку на стол. Что-то часто сегодня вспоминают отца...

– Милорд, – сказал он. – Отец не уходил в политику. Как вы, должно быть, знаете, в Палладии просто не существует политической жизни как таковой. Отец всего лишь вёл частные разговоры о желательности отмены постыдного рабства, об устройстве более справедливого общества...

– Извините, если я допустил бестактность, дорогой Глеб. Похоже, я просто не сумел выразить свою мысль. Под словами "уйти в политику" я и подразумевал поползновения перестроить этот мир, сообразуясь с собственными представлениями о его устройстве и цели. К сожалению, этому подвержены именно сильные и энергичные люди. И в каком-то странном ослеплении они начинают действовать, и нередко с успехом. Вся история Старого мира полна примерами этого; наш, к счастью, в меньшей степени... Да, они достигают успеха, и успех этот тут же вырастает до небес и раскрывает пасть – а можно ли ожидать чего-то иного? Обустраивать мир по нашим упрощённым крокам Божественных планов – всё равно что лепить и оживлять чудовище Франкенштейна. Что мы, люди, можем понимать в справедливости? И справедливо ли отнимать у множества людей их привычную неволю, нужность и обеспеченность? Увы, этот вопрос обычно возникает лишь тогда, когда все цепи разорваны...

Разорвалось где-то совсем рядом.

– Вот конкретный пример омерзительнейшего образа действий при самом, возможно, возвышенном образе мыслей. Там, на крейсере, один молодой человек, похожий на студента, пытался объяснить мне, в чём их, матросов, правота. Я же по-прежнему убеждён, что нельзя полтысячи молодых некультурных мужчин собирать вместе и оставлять на долгий срок бездельничать. Они от этого становятся похожи на павианов. И ведь ясно же каждому из них в отдельности, что ничего значительного ни стрельбой, ни мордобоем не добиться, – толпа теряет разум...

– Милорд, – вдруг, не желая того, перебил его Глеб. – Но можно ли сидеть сложа руки, когда... извините, я не имею в виду вас... и вообще то, что происходит сейчас... но сидеть сложа руки, в то время как...

– Это русская кровь, – улыбнулся лорд Сайрус левой половинкой рта. – Принципы Транквилиума для Палладии немного чужеродны, не так ли? Сидеть сложа руки – почему бы и нет? Ведь невозможно прикрыться руками от падающих бомб – а сделать что-то реальное не в наших силах. Стоит ли путаться под ногами у тех, кто по долгу службы обязан делать дело? Издавать же звуки – не занятие для джентльменов. Не желаете ли немного шерри к чаю? Филипп, друг мой...

А он рисуется, понял Глеб. Даже не то чтобы рисуется... а такова вся его жизнь. Благородство обязывает. Делать всё так, как положено, и пусть рушится небо... Глеб улыбнулся в ответ.

– Спасибо, милорд, но мне пора. Я рад, что вы в порядке. Но там, в комендатуре, ждут всех способных держать оружие. Полковник Вильямс обещал мне винтовку.

– Так этот старый волк здесь?! О, чёрт! Дорогой Глеб, вы неподражаемы – приберечь такую новость на прощание! Теперь за этот блохастый мятеж я не дам и сгоревшей спички! Всё, можно не торопиться. Во-первых, от шерри перестают дрожать руки, что полезно при стрельбе, а во-вторых, я подозреваю, что до стрельбы не дойдёт: Вильямса бредуны знают и боятся. Его одного и боятся...

– Кто? Как вы их назвали?

– Бредуны. Все эти проклятые агитаторы и подзуживатели. Профессиональные бунтовщики. Впрочем, это очень тёмная тема, я в ней не силён. Встретите Вильямса – спросите его. Как хорошо, что он здесь...

Лакей разливал шерри, когда распахнулась дверь и в комнату влетела разгорячённая женщина.

– Сайрус! – крикнула она. – Там... морской бой! Там – бой!

Все посмотрели на неё. И Глеб посмотрел на неё. В её акценте слышалось родное... Женщина была молода, довольно высока и стояла, чуть наклонившись вперёд и заломив на груди руки. Глаза её были необыкновенны. На какой-то миг Глеб вообще перестал что-то видеть, кроме этих глаз. Но смотрела она на мужа, и лорд Сайрус с трудом повернул к ней голову.

– Бой, дорогая? Я правильно понял?

– Да, Сайрус, да! Маленький пароход напал на крейсер!..

– Это Абрахамс, – сказал лорд. – Он вывел своё корыто... ах, молодец! Филипп, я пошёл на башню. Отнеси туда кресло. Дорогой Глеб, вы не составите нам компанию? Познакомьтесь. Милая, это Глеб Марин, он вытащил меня утром из моря. Глеб, это Светлана, моя жена. Друзья, вы не поможете мне встать?

– Да, – оглушённо отозвался Глеб. – Конечно, милорд.

Леди Светлана мельком взглянула на него и устремилась к мужу, и вдруг её взгляд медленно возвратился к Глебу... взмах ресниц и странное выражение лица....

– Глеб? Вы русский?

– Да, миледи.

Очень хочется сглотнуть, но нельзя. Нельзя.

– Вы идёте с нами наверх?

– Да, миледи...

Она – моих лет, подумал вдруг Глеб. Как странно... Сладкий запах её волос заполнил всё пространство, не оставив места ни для чего иного.

– Как странно – встретить русского здесь, сейчас... я ничего не понимаю, что происходит... Этот мятеж – вы понимаете?

– Нет, миледи...

– Так идёмте же, идёмте!..

И в одно мгновение, как во сне, они оказались на башне. И замерли – такой ненатурально-чёткой, игрушечной, сахарно-пряничной была панорама...

...замирал перед этой витриной: замёрзшее озеро в окружении заснеженных гор, цукатные скалы, шоколадные утёсы, марципановые деревья – и триста, триста леденцовых человечков на коньках, и ни один не похож на другого, и с каждым годом всё изощреннее и роскошнее...

Здесь – цвета синьки была вода, и чёрный шлейф дыма уходит от берега вдаль, к островам, и там истончается и пропадает. Ослепительно-белы паруса крейсера, поднято всё косое вооружение и бизань-трисель, и несётся он, кренясь слегка, вдоль берега, а между берегом и кораблём, неуклюжий и медленный, плетётся черепахой серо-чёрный коптящий пароходик, и крейсер, обгоняя его, бьёт всем бортом в упор! Но и пароходик выбрасывает длинное облако дыма за миг до того, как скрыться среди пенных всплесков и огня...

...давай же, давай, давай, шептал капитан Абрахамс, удерживая одной рукой рвущийся штурвал, а другой подкручивая микрометрический винт дальномера. Выше полтора! – с ужасом крикнул он в раструб, больше всего на свете боясь, что Смит и Рикенбакер не успеют поднять ствол – и предпоследняя бомба будет истрачена впустую. Но старики Смит и Рикенбакер успели, и в ту секунду, когда форштевень крейсера коснулся вертикальной черты на матовом стекле дальномера, а из портов каземата и полубака сверкнул огонь и тут же скрылся за стеной дыма, капитан Абрахамс выдохнул: пли! Как это бывает у призовых стрелков, у старых артиллеристов, у счастливых игроков: он ещё до выстрела знал, что не промахнулся...

Бесконечно долго опадала белая пена и брызги, поднятые подводными разрывами, – и наконец открылся пароходик, сильнее прежнего дымящий и развёрнутый почти на восемь румбов, но держащийся на плаву. И, наверное, потому, что все так жадно смотрели на него, почти никто не заметил, что произошло с крейсером. Впрочем, в первые секунды ничего видно не было.

Но на крейсере попадание почувствовали все. Корабль содрогнулся. Корабли, как и люди – всегда понимают, что ранение смертельно, будь то всего лишь точечный укол рапирой. Стальная, с кованой головкой стосорокафунтовая коническая бомба системы Лемке, летя по навесной траектории, прошила небронированную палубу каземата, перерубила, как пуля перерубает тонкое деревце, грот-мачту футах в пятнадцати от шпора – и, изменив слегка траекторию, вломилась в дубовый сруб порохового погреба. Там она и завершила своё поступательное движение, застряв в расщеплённых брёвнах и ожидая, когда же догорит огнепроводная трубка. А трубка, которую мичман Рикенбакер просто забыл обрезать, горела ещё долгих восемь секунд.

Заряд: сорок шесть фунтов смеси аммиачной селитры с серой, древесной мукой, канифолью и железными опилками – воспламенившись, разорвал корпус бомбы, разметал сруб – брёвна его, как тараны, врезались в обшивку борта, пробивая её и дробя, – и, разумеется, поджёг порох. Будь это порох старых кондиций: зерновой, для короткоствольных дульнозарядных пушек, – всё было бы кончено в полсекунды. Но это был новейший "кирпичиковый" порох для бомбических казнозарядных орудий, расфасованный в картонные картузы... да и крюйт-люки были открыты, да и влажность в погребе, похоже, была выше требуемой – крейсер-то старый, третий десяток лет на плаву...

– Он ведь попал! – воскликнул лорд. На миг его голос изменил ему. – Он попал, попал!..

Да, уже было видно, что единственный выстрел с пароходика был точен. Грот-мачта крейсера накренилась слегка, брам-стеньга её заплясала, выписывая алым вымпелом неровные зигзаги... и тут же из портов каземата повалил дым, а палуба под грот-мачтой вскрылась, и в небо ударила струя пламени. Вспыхнули и расползлись с огнём паруса, и пепел повис вокруг корабля. А потом дым заволок всё, поднявшись над топами мачт, и там, внутри этой синеватой тучи, продолжалась невидимая глазу работа огня. Изредка вверх и в стороны вырывались медленные искры – и гасли, или падали в море, оставляя после себя густые дымные арки, или вспыхивали в воздухе, и тогда белые медузы повисали над водой, протягивая к морю тонкие щупальца. И так колотилось сердце и звенело всё кругом, что казалось: в полном безмолвии творится эта феерия разрушения...

Вниз спустились, когда мятежный крейсер, продолжая дымить чёрным дымом просмолённого дерева, отдрейфовал далеко от берега и, уменьшившись вдвое, стал почти не страшен. Пароходик "Блокхед" – все уже знали его имя – сделав дело, скромно возвращался обратно, и за две мили слышно было "ура", которым провожали его столпившиеся на набережных восторженные зрители. Жутковатое возбуждение отхлынуло, но радость от того, что в неравном бою победили твои защитники, была беспокойной, нервной и требовала явного напряжения совести. А может быть, предчувствия, которые обычно бывают разумнее чувств, говорили, что ещё ничто не закончено и зверь лишь ранен...

И, вспомнив слова и лицо сержанта Райта, Светлана подумала, что и вправду неплохо было бы куда-нибудь улизнуть, укрыться на время, перебыть в тёплом и тихом местечке, в имении, или в курортном городке на побережье Блессед-бей, или в горах... там, где не найдут...

Рефлексы беглянки, растревоженные первыми же выстрелами, требовали немедленного продолжения бегства. А казалось, всё успело забыться...

...зарасти, как заросли бурьяном кладбища на Дальнем и Туманном, утонули в вечно сырой земле галечные валы, и оплыли траншеи, и проданы на дрова шхуны "Сый", "Гром" и "Убей", на которых последние республиканцы, борясь с течениями гибельных проливов Шершова и Надежды, погибая от жажды и надрывая спины на вёслах в дни штиля – была весенняя смена ветров, – сумели всё же достичь берегов острова Левиатон и дождаться ветра. Три сотни человек: солдаты и офицеры, их жены и дети – пустились тогда в плавание; лишь сто восемьдесят семь высадились в Форт-Эприле, где их никто не ждал и рад им не был...

Светлана огляделась почти затравленно. Стены тонки, а окон слишком много. В доме не удержаться, даже если бы целый взвод солдат был тут. Откуда? Откуда взяться солдатам, если весь гарнизон – два батальона разомлевших от безделья "эй-ти", забывших, откуда из винтовки вылетает пуля.

С восьми лет нелюб ей гром пушечной пальбы. Гром, в котором она родилась и выросла...

Но что же делать? Сайрус никуда не поедет, это точно. Не та порода.

А тут ещё...

– Сай, – сказала вдруг стоящая у окна Констанс. – Не лучше ли вам перебраться в наш дом? Уж слишком здесь безлюдно. Боюсь, что чернь может взбунтоваться.

– И чем же лучше ваш дом? – с интересом осведомился Сайрус.

– Он... неприметнее. Кроме того, ты ранен, тебе нужен уход, лечение. Доктор Эйпоун будет рядом.

– Хорошо, – сказал Сайрус спокойно. – Давай поедем к вам. Должен же я слушаться старшую сестру.

Это была дежурная шпилька. Констанс была старше его на шесть минут. И она никогда не отвечала на подобные выпады.

– Но у меня, как видишь, гость, – продолжал Сайрус. – Человек, спасший мне сегодня жизнь. Надеюсь, твоё приглашение распространяется и на него тоже?

– О, конечно, – как-то слишком сразу отозвалась Констанс. – Мистер Марин, вы не откажете нам с Лоуэллом в просьбе погостить у нас несколько дней?

И все посмотрели на Глеба. Он встал.

– Извините, мне крайне неловко отказываться, но... Полковник Вильямс обещал мне винтовку.

– Если дело только в этом, – сказал Сайрус, – то драгунская магазинка вас устроит?

Глеб растерянно моргнул.

– Соглашайтесь, Глеб, – сказала Светлана.

Он посмотрел на неё недоумённо и отвёл глаза.

– Спасибо... – пробормотал он. – И всё равно... почему-то мне неловко...

Большой мальчишка, подумала Светлана. Неплохо воспитанный, но просто большой мальчишка. Наверное, краснеет, когда думает о девочках... зато оружие берёт с внутренней дрожью восторга. Вот вам: посулили драгунку, и мальчик готов.

– Итак, все вместе, – и Констанс беззвучно свела ладони. – Я люблю, когда все вместе...

2

После полудня настало безветрие, а потом будто бы потянуло с моря, но так слабо и неуверенно, что даже листва отзывалась на этот ветерок не всегда. Пожары в городе потушили, в порту всё ещё что-то дымилось. Кислый селитряной запах падал на город. Говорили, что в пакгаузах сгорело четыреста длинных тонн разных селитр, предназначенных для мясников и овощеводов всего Острова. Врач, посетивший лорда на новом месте, сказал, что счёт убитым идёт на четвёртую дюжину, и это при том, что далеко не все развалины обследованы. Раненых же и обожжённых более двухсот человек, забиты все больницы, гарнизонный госпиталь, и во многие частные дома определяют тех, кому не хватило казённой койки... Доктор не остался на обед, и с ним уехали горничная леди и пожилой камердинер. От усталости, а может, и от лекарства, но силы покинули лорда, и он впал в полузабытьё и теперь сидел в кресле, прикрытый по шею тёплым пледом и безучастный ко всему.

Глеб побыл в отведённой ему комнате: угловой, в два окошка, с балкончиком для цветов (пустым) под одним и широким карнизом под другим, с шахматным зачем-то столиком, двумя креслами под выцветшими плюшевыми чехлами, пустым, лишь с повешенными головами вниз мумифицированными букетиками лаванды, платяным шкафом, излишне мягким диванчиком и, наконец, новенькой кушеткой, покрытой голубовато-серым гобеленом. Всё ещё не в силах внутренне остановиться, он заглянул в библиотеку, бедную по сравнению с отцовской, прошёлся пальцем по корешкам книг. Это была преимущественно современная транквилианская беллетристика и два издания Энциклопедии: начала века и современное. На одной полке уместился набор переизданий старой классики: Чосер, Шекспир, Монтень, Сервантес... Того, что Глеб искал всегда и везде: в чужих библиотеках, на чердаках, у букинистов, у старьёвщиков, – подлинных книг из Старого мира, – здесь не оказалось. Шесть таких книг лежали сейчас в его ранце: "Хаджи-Мурат" графа Толстого, "Грядущее" мистера Уэллса, "Алые паруса" некоего Грина. Последнюю книгу Глеб очень хотел бы показать отцу: мир, изображенный в ней, чем-то напоминал Транквилиум, и Глеб подозревал, что попала она сюда не из Старого мира, а из-за Кольцевых гор, а следовательно – где-то мог быть проход и туда, за Горы... Кроме того, было три тоненьких сборника стихов: Цветаева, Браунинг в переводе на русский, какой-то Шишляев, непонятно для кого пишущий и для чего изданный. В библиотеке отца подобных книг было около тысячи. И вот – где они теперь, где искать? Проданы с торгов, покупатель неизвестен...

Кому, скажите, на Острове нужны книги на русском?

Нет ответа...

В библиотеку вошёл мистер Лоуэлл, хозяин дома. Постоял несколько секунд, будто хотел что-то сказать, но не сказал – повернулся и ушёл. Хозяин был странный. Его нельзя было даже рассмотреть – он выскальзывал из-под взгляда. Через минуту его лицо забывалось, и Глеб был уверен, что завтра не узнает его в толпе.

Сам воздух в доме был тёмен...

Вернувшись в свою комнату, он лёг на кушетку, думая о чём-то, и вдруг уснул. Лихорадочным, похожим на бег вверх по лестнице сном – сном, в котором тебе снится, что ты не спишь, не можешь уснуть... мучительно. Просыпаешься в поту, с биением сердца, усталый, вялый, недовольный всем на свете. Всем и всеми. И на этот раз он проснулся именно таким, но и охваченным вдобавок нечётким, размытым, тенью на всём лежащим беспокойством.

Холодное умывание помогло, но не до конца.

Владело чувство пустой траты времени, стремление делать хоть что-то, идти, плыть – всё равно куда...

Он просто спустился вниз.

В пустом холле со странным звуком: в маленьких сильных челюстях лопаются маленькие орешки – помахивали маятником высокие часы, неприятно похожие на часового. По ту сторону золотисто-зелёных штор всё ещё был день. По эту – не было ничего. Внезапно – он не ожидал – занемели губы, и от затылка в шею, в плечи, в руки, в кончики пальцев проросли ледяные гибкие иглы. Это было не больно и давно уже не страшно.

Дом, и так не слишком жилой, опустел окончательно. Теперь по нему можно было ходить, открывать любые двери, не рискуя, что кого-то встретишь. Пять лет назад, когда это у него началось, когда миновал первый страх (а как бы чувствовали себя вы, господа, если бы обнаружили вдруг, что в городе, кроме вас, никого больше нет, что на всём лежит толстый слой пыли, шаги не слышны, и даже разбитые стёкла, разбросанные везде в изобилии, не звенят, а так – слабо похрустывают, как сухарики? что обязательно находится какая-то дверь, или ниша, или калитка, или арка, или просто поворот, при приближении к которым начинается тёмная смертно-восторженная истома? и что, наконец, по возвращении вы обнаруживаете, что вашего отсутствия никто не заметил?..) – а страх прошёл быстро, сменившись неумеренным любопытством, и Глеб воздал должное этому неожиданному свойству своего организма и даже приближался несколько раз к притягательно-запретным дверям всё ближе и ближе... пока не встретил следы чужого и отвратительного присутствия в этом, казалось бы, безраздельно его мире. Ладно бы просто следы. Хотя следы, конечно, тоже были: огромные до бесформенности, тупо-уверенные, хозяйские. Но страшнее и убедительнее следов была большая куча дерьма, наваленная просто под стеной... С тех пор Глеб старался не бывать там, а если это случалось помимо его воли – как сейчас, например, – возвращался поскорее из осквернённого когда-то мира. Впрочем, не в самой осквернённости было дело: он просто панически боялся возможной встречи с обладателем огромных следов и исполинского кишечника.

Чтобы вернуться, надо было просто вдохнуть поглубже и напрячься: будто надуваешь тугой мяч. Глеб набрал воздух... и тихо выдохнул.

Он не знал, что его задержало. Шепоток на ухо... За окном – погнутый и почерневший переплёт без стёкол – за неплотной шеренгой как бы зимних лип открывался пустой двор четырёхэтажного многоподъездного дома. Над многими окнами чернели языки копоти. Арка, через которую можно выйти на Розельстрит, к магазину "Сладкая жизнь" (кондитерская, разумеется) – была завалена каким-то мусором. Да, домик Бернсайдов действительно был расположен неприметно...

Он услышал шаги и внезапно окостенел. Никого не могло быть здесь, кроме того гадящего где попало чудовища... Стараясь не наступать на осколки стекла, Глеб метнулся к камину и присел за экраном. Только бы тот, кто идёт сейчас по лестнице, не стал оглядываться, спустившись – а и оглянувшись, не догадался бы, что за экраном обязательно кто-то прячется... Глеба нельзя было увидеть, но взлетевшая от быстрого движения пыль попала ему в нос.

Шаги спустились – и смолкли. Глеб, зажав нос, сдерживая рвущуюся бурю, на миг поднял глаза – и сквозь узор решётки, как в щель забора, увидел джентльмена лет сорока в макинтоше, котелке и с тростью-зонтиком в руке. Будто был март, а не июнь... Он стоял пять секунд, десять – Глеб уже не видел ничего, слёзы застилали глаза, но он как-то знал, что этот, с тростью, здесь и пока не уходит... Сдерживаться больше не было возможности – только умереть.

– Ой, Глеб, что это с вами?

И он чихнул, и чихнул ещё, и чихнул вдогонку, не успев вдохнуть, и сквозь тёмные пятна увидел, полуобернувшись, леди Светлану – и понял, что вернулся.

Смеяться над мальчишкой, пусть таким уморительным, не хотелось: в глазах его было что-то, что сделало бы смех глупым. Светлана взяла платок, дотронулась до его щеки. Убрала пыль. И руки у него были в пыли, и рукав школьной фланелевой курточки, и колени... Откуда в доме пыль? Спрашивать она не стала.

– Извините, мы все бросили вас, – сказала она. – Это свинство. Но не обижайтесь, пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы обижались.

– Сто лет не говорил по-русски, – улыбнулся Глеб. – Даже во рту стало приятно. От английского почему-то устает нёбо, не замечали?

– Если бы только нёбо, то полбеды – главное, совершенно иначе думаешь. Хотите чего-нибудь вкусного? Какой тупой день сегодня, хоть бы прошёл скорее... Я не сказала вам спасибо за Сайруса? Ох, как нехорошо. Спасибо вам, Глеб, огромное, просто не знаю, как выразить... – Она вдруг отступила на шаг и поклонилась ему, и сделала это неожиданно для себя и для него. О Господи, что-то я делаю не так, и вообще – смутно... – Если бы можно было, я поцеловала бы вас... – А вот этого нельзя было говорить, паниковал кто-то внутри, что ты делаешь, одумайся! – Но хоть и нельзя, всё равно – позвольте числить вас в моих друзьях... навсегда. Это ни к чему не обязывает вас...

Он стоял пунцовый, и Светлана вдруг замолчала.

– Я... да. – Он сглотнул. – Буду счастлив. Счастлив.

– Вы понимаете, – она перевела дыхание, – я так давно не говорила по-русски, что... я так разволновалась, простите...

– Нет, – сказал он. – Всё прекрасно.

– Иногда нестерпимо хочется... – "чтобы всё было по-другому", – беспощадно закончил кто-то внутри – тот, кто пять секунд назад бил в рынду и кричал: нельзя, нельзя! – ...открыть окно – а там берёзы и осень. Тёплая-тёплая осень. И лошади пасутся... Я в гарнизоне росла, лето и осень – это лагеря, офицеры семейные жили в таких лёгких разборных домиках прямо в лесу... Глеб, а как вы сюда попали? Я имею в виду – в Мерриленд? Или это нескромный вопрос?

– Ничего нескромного. Отца выслали, а я... В общем, за меня походатайствовали, а Её Величество позволила мне уехать.

– Меня тоже вывез отец, – сказала Светлана.

– А кто он?

– Офицер. Бывший артиллерийский офицер. Сейчас он картографом в экспедиции адмирала Маккуэя. Они изучают море Смерти...

– Картограф? – изумился Глеб. – И мой тоже. Только...

– Боже! – воскликнула Светлана. – Сейчас выяснится, что мы брат и сестра!

– Да нет, не может быть, – неуверенно сказал Глеб. – Моего звали Борис Иванович. А вашего?

– И моего Борис Иванович... – она испуганно замолчала.

Шутка вдруг показалась не шуткой, а – почти катастрофой. Господи, да с какой стати?..

– Но мой умер, – торопливо сказал Глеб. – Полгода назад. Его убили. Лорд... ваш муж... знал его.

– Да, конечно, – Светлана торопливо закивала. – Конечно, такого просто не могло быть. Такое вообще бывает только в романах. Я никогда не слышала, чтобы такое происходило в жизни. Совершенно невозможно, правда? Ох, я что-то не то несу... Вы ведь любили его... Убийц, конечно, нашли?

– Нет, – покачал головой Глеб. – Не нашли. Комната, где... всё произошло... она была заперта изнутри. И – совершенно невозможно...

Он вдруг замолчал, и взгляд его устремился куда-то мимо Светланы. Она непроизвольно оглянулась – но там была лишь лестница наверх...

Что-то случилось. Смятение, которое она ощутила в нём, вспыхнуло. Он был уже почти не здесь.

– Глеб, – сказала она мягко. – Не сердитесь на меня. Я ведь не знала...

– Что вы, – сказал он, возвращаясь. – Я разве же могу сердиться?..

– Не сердитесь, – повторила она.

Шшш... шшш... – будто хлопанье крыл. Привычное одиночество показалось вдруг зыбким. Ты ведь совсем не знаешь его, предупредила дуэнья – там, внутри. Ах, тётушка, засмеялась Светлана, мне это так безразлично! И вообще – не трогайте меня. Не трогайте. Я – всё – сама...

Часы тихо зажужжали, а потом мягко и вкрадчиво стали отсчитывать удары: первый... второй... третий... четвёртый.

– Ещё час до чая, – услышала Светлана свой приглушённый голос. – Не прогуляться ли нам хотя бы по двору?

И тут грянул дверной колокольчик, а потом кто-то нетерпеливо забарабанил в дверь. Глеб вздрогнул и перестал улыбаться. Светлана шагнула к окну, приподняла штору.

– О, это же Олив! – воскликнула она. – Это Олив, и сейчас тут будет шумно. Глеб, не старайтесь принимать её слишком всерьёз.

Олив, которой в наследство от последнего мужа досталась странная фамилия Нолан, племянница Лоуэлла, не походила ни на кого – и тем была знаменита. В свои двадцать шесть она успела четырежды побывать замужем, носила яркие платья, фасоны которых придумывала сама – и всегда угадывала моду будущего сезона; любые деньги в её руках вели себя странно – исчезали или умножались: так, однажды Олив четыре раза подряд сорвала банк в рулетку, оставив казино на целый вечер без денег и став богаче на четыреста тысяч фунтов; этого ей хватило ровно на полтора месяца. Никто толком не знал, на что она живёт; по её словам – на выигрыши в тотализаторе. В это было легко поверить. О ней сплетничали: что она пьёт наравне с мужчинами, что перепробовала все известные наркотики, что участвовала в скандальных спиритических сеансах доктора Файрбразера, позировала голой мастеру Тиму Лофтону, играла в театре "Любовное поветрие" в Эннансиэйшн, была в плену у пиратов и бежала оттуда, соблазнив троих своих охранников, на пари пешком пересекла Остров от Порт-Элизабета до Кассивелауна, была абсолютно независима как в суждениях, так и в лексике, называя предметы своими именами с непосредственностью пейзанки... короче, ничем не напоминала своего тихого, малозаметного и мягкотелого дядюшку.

И наверное, одна только Светлана чувствовала в ней скопившуюся, как запах дешёвого табака, усталость – и глубокую, неявную несчастность. А Олив в ответ чувствовала в ней родственную душу и готова была сделать многое, чтобы хотя бы вот эта штакетина с потрясающей гривой и странными глазами не превратилась через десяток лет в усталое чудовище, скучающее посреди жизни...

Она влетела, а с ней влетел и заклубился городской шум, запах, блик. Олив была в мягком, тонкой бежевой шерсти, наряде: блузе с овальным воротником, подхваченной на тонкой талии широким коричневым поясом, и просторных, сужающихся вниз брюках с пуговками на икрах. Тиснёной кожи полусапожки завершали ансамбль.

– Так! – сказала она, влетая. – И где тут моя сердечная подруга, дай я поздороваюсь с тобой! – и, целуя, шепнула на ухо: – А он ничего, симпатичный...

– Ой, что ты... – испугалась Светлана.

– Упустишь – будешь дура, – строго сказала Олив. – Вас я знаю, хоть и заочно, – она шагнула к Глебу и протянула руку для поцелуя. – Я видела Кита Вильямса, и он сказал, что есть такой прекрасный парень по имени Глеб Марин. Я рванула в дом лорда, а там уже хозяйничает Красный Крест. Тогда я – сюда. Не каждый день выпадает знакомство с настоящим героем.

– Вы что-то путаете, – сказал Глеб. – Настоящие герои – моряки с канонерки. А я ничего не сделал...

– Те – да. Но с ними уже не познакомишься... Похороны завтра.

– Что?!

– Вы не знали? О, это было ужасно... Канонерка зацепилась за бакен и стала вокруг него ходить, и когда поднялись на борт, оказалось – там все мёртвые! Кит – это он и поднимался – сказал, что комендоров убило взрывами, капитан умер от ран, а те, которые были в машине, задохнулись от дыма. Не смогли выйти – заклинило дверь...

– Боже... – прошептала Светлана. – Им кричали "ура", а они там умирали, умирали... – она отвернулась.

– Да, дорогая, – Олив положила ей руку на плечо. – Конечно, это ужасно. Всё – ужасно. На каждом шагу... Найдётся в этом доме глоток бренди для усталой женщины?

– Найдётся... Только давайте поднимемся в гостиную, что мы тут...

Наверху расселись в плетёных лёгких креслах вокруг тёмного, инкрустированного костью низкого столика, и старый Гарри, лакей Лоуэлла, знавший Олив с пелёнок, принёс бутылку "Эвридик", бокалы, налил: на треть Олив и Глебу, на полпальца – Светлане. К вину были поданы ягоды лианы и ломтики мармеладных груш.

– За героев, – подняла бокал Олив. – Мёртвым – пухом земля, живым – слава и женщины. До дна.

– Земля им пухом, – повторил Глеб и выпил.

Сейчас он влюбится в Олив, подумала Светлана, глядя на них через бокал. Это неизбежно. Это рок всех мужчин, подошедших к ней ближе чем на семь футов. Может быть, оно и к лучшему... потому что Олив свободна, а я... Ой, а о чём это я думаю? – фальшиво спросила она сама себя – и устыдилась фальши. Нравится он мне, вот и всё, и что теперь? Красивый, смелый, воспитанный... нравится. Да только что с того? Я жена Сайруса, и буду ему верна... пока он со мной не разведётся. То есть ещё год я буду ему верна. Ну не глупость ли? Боже, я даже не пригубила, а мысли у меня уже пьяные. Что будет, если захмелею? Полезу отбивать его у Олив? Смешно...

– Народ! – сказала Олив, сама разливая по второму кругу. – А не прошвырнуться ли нам верхами, чёрт возьми? Я вообще не понимаю, как это у вас получается сидеть дома. Меня всю трясёт... У дядюшки Ло есть совсем неплохие лошадки.

– Это стоящая идея, – сказал Глеб. – Но без оружия...

– Почему же без оружия? Арсенал дядюшки Ло ничуть не хуже его конюшен. Гарри, дядюшка не спит? Проводи меня к нему...

Она исчезла. Светлана взглянула на Глеба. Вид у него был и вправду слегка ошарашенный.

Она хорошая, подумала Светлана отчётливо, но если он... если она... они... Я тогда не знаю, что сделаю...

– Что? – спросил Глеб. – Светлана Борисовна, вы что-то сказали?

Она покачала головой.

Двигались лёгкой рысью. На Светлане был костюм для выездки, Олив осталась в прежнем, а Глеб в последний момент решился: сменил школьную курточку на чью-то потёртую кожаную охотничью, предложенную ему Гарри. В ней было жарко, но он терпел. Один револьвер "сэберт", пятидесятого калибра, с картонными картечными патронами в барабане, покоился в кобуре на боку; второй, "сэберт" же, но с удлинённым пятидюймовым стволом и пулевыми патронами, был заткнут за пояс. Осторожнее с этим, ткнула в него пальцем Олив, случайный выстрел – и сто женщин на всю жизнь останутся несчастными... У него не хватило сил не покраснеть.

Сначала он ехал на полкорпуса сзади и со стороны тротуара, как и подобает телохранителю, но потом дамы со смехом затащили его в середину, и вдруг – стало легче. Даже совсем легко. Оказалось, можно непринуждённо смеяться, и шутить, и рассказывать разные истории из школьной жизни – благо их накопилось достаточно. Не забывая, разумеется, оглядываться по сторонам... Впрочем, шутки сегодня не получались. Не получались вот, и всё тут.

А город отходил после встряски. Кажется, прохожих было больше, чем всегда, и больше, чем обычно, было какой-то неправильной, обманной весёлости. Будто мальчишка, получивший оплеуху, отскакивает и кричит, хохоча: не больно, не больно, не больно! Размазывая кровь и слёзы... Дважды попадались группы уличных акробатов, на углу у памятника Розену маленькая толпа пела что-то по листочкам; по Рипаблик-лэйн проезд был ограничен, рухнул фасад древнего дома Морского купеческого собрания, и Олив увлекла всех на набережную, где в обычные дни появляться верховым было не то чтобы запрещено – не принято. Но сегодня, разумеется, был не вполне обычный день. На набережной разрушения были огромны. Несколько домов сгорели дотла, деревянное здание таможенного суда нелепо покосилось, и от него старались держаться подальше. Публики было неимоверное количество. Газон перед Оперным театром превратился в подобие свалки вещей: сюда стаскивали всё, что уцелело в развалинах. Здесь же монахини и послушницы из православного монастыря собирали пожертвования в пользу лишившихся крова. Леди Светлана опустила в подставленную кружку портмоне, даже не открывая его. Олив сняла с пальца перстень, а Глеб, стиснув от стыда зубы, выудил из кармана три соверена – ровно половину своего состояния – и подал чернобровой девочке в белом глухом платке. "Дзякую, панове", – сказала девочка. У неё были яркие пухлые губы. Такой-то что в монастыре делать, сердито подумал Глеб, глупость какая...

Крейсер был виден вдали за сгустившейся мглой.

По небу со стороны островов веером расходились высокие белёсые перья. Над самыми островами горбатилось что-то, пока не слишком отличимое цветом от неба, но обещающее вырасти и ещё показать себя.

Район "Торгового двора" пострадал особенно жутко. Короткий яростный пожар на селитряном складе, в полутора сотнях ярдов отсюда, окатил дома огнём и неистовым жаром. Каменные фасады потемнели, обуглилась краска на железных крышах, почернели до угля деревянные ставни и двери. Сгорели лёгкие павильоны, навесы над окнами, вывески, рекламные щиты. Ближе к огню – горели деревья; теперь они стояли чёрные, обломанные, угловатые, страшные. На тех, что оказались подальше, скрутились и пожелтели листья – и уже начали опадать. Словоохотливый констебль, случившийся на углу – Глеб с удовольствием отметил, что полицию успели вооружить: за спиной у бобби висела янсеновская магазинка, – рассказал, что здесь оказалось страшно много пострадавших, и все от огня: на прохожих вспыхнула одежда, волосы... Если бы мальчишка-кэбби поехал здесь, подумал Глеб, мы как раз угодили бы под этот огненный смерч... Повезло ещё, сказал тот же констебль, что часть селитры взорвалась, ударом воздуха погасило начавшиеся пожары – так, по крайней мере, ему самому объяснил отставной офицер-артиллерист, бывший здесь недавно. И если бы не взрыв, сказал он, если бы продолжалось горение – заполыхало бы полгорода...

– Получается, меня сегодня спасла Констанс, – сказала Светлана погодя; они ехали по каменному нижнему мосту через Шейди. – Я как раз собралась ехать за покупками, когда она появилась, чем-то встревоженная... впрочем, не встревоженной я её никогда не видела. И мне пришлось побыть с нею, а потом привезли Сайруса, и я, конечно, никуда не поехала... Надо поблагодарить её за спасение... хотя доставит ли ей это радость?..

– Фи, Светти, – сказала Олив. – Не ожидала от тебя.

– Разве я говорю что-то плохое? Констанс – хороший человек. Просто ей не хотелось бы видеть меня в числе своих родственников, вот и всё. А так – она прекрасно ко мне относится.

– О, Глеб, – Олив улыбнулась ему будто бы чуть виновато. – Я совсем забыла. Кит мне сказал, что вам нужна работа, не так ли? Других источников дохода у вас нет?

– Да, это так, – сказал Глеб. – Но я думаю...

– Дело в том, что у меня есть на примете одно неплохое местечко. Имя адмирала в отставке Вэллора вам говорит что-нибудь?

– Пожалуй, нет.

– Это совершенно прелестный старичок, помешанный на собственных мемуарах. Нужно только, чтобы ему их написали... Работа литературного секретаря – вы понимаете, что это? Он будет рассказывать или диктовать, а ваше дело – всё это записывать. Сможете? Вряд ли это займёт много времени... потому что адмирал грозен лишь утром, после ленча у него сон, а вечером гости. При этом он не скуп: предыдущий секретарь получал у него двадцать фунтов в неделю. Рекомендую на меньшее не соглашаться. Учтите, что это при комнате и столе. Кстати, миледи, это именно он привёз вашего милорда мужа домой.

– Вот почему показалась знакомой карета... Соглашайтесь, Глеб Борисович, это хорошее место. Олив, а если ты не прекратишь тыкать мне в нос моим титулом...

– Чудный титул, я бы не отказалась. Ты просто не умеешь им распорядиться.

– Мне кажется, что я его просто ненавижу.

– Ах, перестань.

– Без него было бы проще и лучше. Это точно. Я знаю.

– Ну, радость моя... Без многих вещей в этой жизни было бы проще и лучше. Я права, Глеб?

– Пожалуй, да, – помедлив, согласился Глеб.

– Видишь, Светти, мужчина согласен. Это значит, что я не такая дура, какой хочу казаться...

Во дворе мэрии полсотни мужчин в мундирах ополченческой кавалерии упражнялись в ружейных приёмах под покровительством пожилого седобородого офицера-пехотинца. Несколько ополченцев стояли у ворот. Лошадей нигде не было видно.

Один из ополченцев, сорокалетний примерно дядька рабочего вида, поднял руку. Глеб натянул поводья.

– Молодой сэр, а не найдётся ли у вас как бы табачку для нашего брата? Свой искурил уж, а казённый не везут никак...

– Нету, солдат, – развёл Глеб руками. – Не потребляю я его.

– Жалко, жалко, – понурился ополченец. – А новости есть какие? Слышно что?

– Про новости мы вас хотели спросить.

– Нам последним новости приносят, так-то. Сержант вон говорил наш, что теперь только ждать приходится: пойдут те на высадку или нет. Я своей-то головой как думаю: им теперь, после пушек, терять нечего, только на дне их и примут. А сержант говорит, что те торговаться начнут, пощаду выпрашивать – в обмен на офицеров-то. Офицеры все у них там, под замком. Злая теперь матросня...

– Мистер, – наклонилась Олив, – а сигары вы будете? У меня только сигары есть. – Она протянула ополченцу кожаный портсигар.

– О, мэм! Спасибо, спасение вы наше! Если позволите, я ещё одну возьму, мы по штучке на троих пустим...

– Вы всё берите, всё. И не высыпайте, зачем?..

– Мэм, простите, не смею. Это дорогая вещь, да и муж ваш не поймёт...

– Поймёт, – засмеялась Олив. – Берите, вам это сегодня нужнее, чем кому-то ещё...

Закат был рубинов и стремителен. Солнце скатилось к подножию фиолетовой тучи с безумной лилово-пурпурно-ало-розовой короной, безучастно пожирающей небо, и вскоре мгла и тревога поглотили всё.

– Едемте скорее, – ёжась, сказала Светлана. – Олив, пожалуйста, сегодня... не уходи, а? Я боюсь...

– Хорошо, – сказала Олив, и слышно было, как она улыбается. – Я с тобой, с тобой...

Обратный путь оказался на удивление короток. Возок фонарщиков вынырнул из-за угла навстречу, и улица позади него сияла тёплым жёлтым газовым светом. Донёсся гудок локомотива и частые удары станционного колокола: уходил в свой путь восьмичасовой пассажирский до Свитуотера. Подумать только, люди едут на курорты...

Впрочем, это, наверное, мудрые люди.

Далеко-далеко замигал маяк Гард-рок. Три проблеска, пауза, пять. Снова три. Во время осенних и весенних перелётов птиц к маяку собираются лодки, лодки, лодки: собирать разбившихся и упавших в море курочек. Там же, на Острове, их жарят на вертелах, или запекают в углях, обмазав глиной, или варят в котлах и вёдрах – курочки неизменно вкусны... но само это действо: выуживание из волн поверивших обманному свету и погибших поэтому птиц – вызывало и вызывает у Светланы непонятное отвращение... хотя, казалось бы, чего вдруг? Там музыка, огни, вино, танцы на пляже, смех, флирт... азарт добычи...

Чужой кабриолет стоял у дома.

– О! – сказала Олив. – Гости. Чего только не...

– Тише... – поднял руку Глеб.

Светлана не услышала ничего.

Но – Глеб явно что-то услышал, и Олив услышала тоже, потому что оба мигом оказались на земле, Глеб метнулся к двери, но Олив скомандовала шёпотом: "Через двор!" – и они бросились к приоткрытым воротам, ведущим во двор и к конюшне, и Светлана внезапно осталась одна при трёх лошадях – и чуть, растерянная от необъяснимой своей глухоты, она замешкалась на несколько секунд, цепляя повода своей лошади и лошади Олив к карабинам у ворот, лошадь Глеба отбежала на несколько шагов... Светлана почти уже прошла ворота, пустынный тёмный двор был перед нею, запертые ворота конюшни, белые на чёрном, и невидимая, с долгим скрипом затворяющаяся задняя дверь дома – вот, в семи шагах, за углом... и в этот миг грохнула парадная дверь, и кто-то в сером серой тенью по светлой дорожке метнулся к кабриолету. "Глеб! Сюда!" – закричала Светлана, и этот, в сером, обернулся на крик и взмахнул рукой, и что-то с хрустом и коротким звоном врезалось в столб ворот, к которому она прижалась, а серый запрыгнул в экипаж, ударил вожжами, засвистел, закричал – лошадь рванула. Глеб выбежал следом – кабриолет был уже почти под аркой. Он выстрелил дважды, и после второго выстрела из-под арки долетел звук удара – как палкой по доске. А потом закричала Олив...

И Глеб, бросившийся было к лошадям, вернулся.

А Светлана поняла наконец, почему всё происходящее она видит размыто и как бы необязательно. Просто взгляд прикован к другому. В столбе на уровне её груди торчал длинный узкий нож.

Потом, когда в событиях возникали паузы: например, в вагоне поезда по пути в Корсак, или в каюте "Музгара", или в дешёвом номере гостиницы "Тихая пристань", где он целыми днями лежал, не желая хоть как-то заявлять о себе окружающему миру, – Глеб пытался восстановить в памяти полную картину происходившего в этот вечер, первый вечер ненормальной, неправильной жизни, – и так и не сумел никогда этого сделать. Наслаивались чужие рассказы, события менялись местами в цепочке последовательностей, что-то главное упорно ускользало. Так, он совершенно не помнил, что вынес из огня один, на руках, лорда Сайруса – но знал, что да, он это сделал, раз это видели другие, и сам лорд, хоть и сквозь опиумное полузабытьё, тоже видел его и разговаривал с ним. Самому Глебу казалось, что вид распростёртого у подножия лестницы Лоуэлла: запрокинутая голова, фонтанирующая кровью рана от уха до уха, руки всё ещё судорожно скребут по ковру – поразил его настолько, что он застыл перед ним и простоял так долго, что упустил убийцу, – но Олив сказала, что он лишь мельком взглянул на труп и метнулся к двери, и через секунду раздались два его выстрела, и Светлана подтвердила, что всё произошло почти мгновенно... С другой стороны, никто не мог припомнить, как начался пожар – казалось, никакого начала не было, огонь уже бушевал, когда... но ведь и этого быть не могло, не так ли?

Дом спас дворецкий Виктор. Единственный из слуг, он не растерялся при выстрелах, при криках, при виде дыма и пламени: взобрался на чердак и открутил кран специально для таких целей установленной бочки; через трубочки под потолком полилась вода. Потом Виктор вылез на крышу и по водосточной трубе спустился на землю. Когда подъехали пожарные, огня уже не было, но валил из разбитых окон удушливый вонючий дым.

Больше всех пострадали Констанс и секретарь Лоуэлла, Тревор. Они пытались спасти какие-то документы из кабинета мистера Бернсайда, несколько раз бросались туда, в огонь... Ничего у них не получилось. Констанс с опалённым лицом и руками, Тревора, наглотавшегося дыма, – отвезли в госпиталь. Остальные отделались легко.

Потом был какой-то неприятный разговор с полицейским следователем. Настолько неприятный, что присутствовавшая здесь же леди Светлана не выдержала: "Как вам не стыдно! Что вы себе позволяете? Оставьте эти грязные намёки!" Следователь посмотрел на неё, пожал плечами и удалился. "Совсем обнаглели..." – жалким голосом сказала Светлана и вдруг заплакала.

Было всего лишь девять часов.

– Так, – сказала Олив. – Командование переходит ко мне...

Вдали заворочался гром.

3

После третьего роббера Сайрус отложил карты, встал молча, увернул газ в висящей над столом лампе и подошёл к окну. Только теперь Светлана поняла, что к дроби дождевых капель добавился мелкий частый треск.

– Палят из магазинок, – помолчав, сказал Сайрус. – Где-то у Якорной заставы.

– Наверняка у мятежников были сообщники на берегу, – сказала Олив.

– Да. Или они высадились на берег сами.

– А войск в городе практически нет, – напряжённо сказал Глеб.

– Войска – это ещё не всё, – непонятно сказал Сайрус. – Хотя, конечно, Господь всегда на стороне больших батальонов, но... Подождём. И не волнуйтесь так, друг мой, – повернулся он к Глебу. – То, что вы здесь, а не там, не наносит урона вашей чести. Согласитесь, что нельзя единственному мужчине покидать трёх женщин и раненого.

– Думаю, мне лучше спуститься вниз, – сказал Глеб. – Иначе, если начнут ломиться в дверь, я могу не успеть.

– Глеб прав, – сказала Олив. – Извини, Сайрус, я тоже покину тебя. А ты ложись спать. Вернее – садись спать.

– Я спал весь день, – возразил Сайрус. – Или ты думаешь, что я способен на большее?

– Как скажете, милорд. Тогда – оберегайте сон вашей очаровательной супруги. Похоже, ей нужно лишь доползти до кровати.

– К сожалению, нет, – сказала Светлана. – Я внутри вся подпрыгиваю. Олив, у тебя здесь можно добыть стакан тёплого молока?

– Сейчас узнаю...

Олив подёргала свисающий с потолка витой жёлтый шнур. Где-то в недрах квартиры тренькнул колокольчик.

Через минуту раздались шаги. Редкие и тяжёлые.

– Да, мэм?

– Сью, у нас не осталось молока?

– Молока, мэм? Вы сказали: молока?

– Да, Сью. Стакан тёплого молока для леди.

– Я поняла, мэм. Сейчас вспомню. Нет, мэм, молока нет. Но если нужно средство от бессонницы, я могу сделать миндальный крем.

– Светти, ты будешь миндальный крем?

– А что это такое?

– Миндальное молоко с ликёром. Очень вкусно и прекрасно успокаивает.

– Хорошо. Я буду пить миндальный крем...

Почему-то голос её зазвенел, и Светлана замолчала. Эй, что это с тобой? Да нет, ничего страшного. Просто переволновалась. Просто устала. Жуткий день. Жуткий бесконечный день и жуткая ночь впереди...

С новой силой и ближе, гораздо ближе донеслась трескотня винтовочных выстрелов.

– Констанс сойдёт с ума, – Светлана решительно встала. – Пойду попроведаю её.

Час назад Констанс вернулась из госпиталя – вся в бинтах, пахнущая рыбьим жиром.

– Не стоит, – сказал Сайрус. – Я знаю её, поверь... не стоит.

– Зря мы притащили её сюда, – сказала Олив. – Надо было ей остаться при доме, а мне – при ней... Сью, сделай кувшинчик крема – и принеси бутылку бренди. Впрочем, забыла, бренди есть и тут... – она сама встала и открыла бар. Там, в полумраке и тайне, замерцало разноцветно и хрустально. – Да, Сью, только крем.

И Сью удалилась, медленно и чинно, походкой тяжёлой языческой жрицы каменного бога. Олив наполнила бокалы.

– Нас четверо, – сказала она. – Двое – русские безусловно, да и во мне четверть русской крови. Поэтому давайте вспомним обычаи Палладии. А там с теми, кто остался чудом в живых, пьют братскую чашу. Сайрус, не надо морщиться. В чужих обычаях ничуть не меньшая мудрость. Но я хочу сказать немного о другом. Сай, один человек сегодня вынес тебя из воды и из огня. Поверь, такого не бывает просто так. Это знак, это намёк свыше. Светти, и ты дважды избежала смерти: от огня и от холодного железа. И Глеб остался жить благодаря стечению обстоятельств – по крайней мере однажды...

– Был и второй случай, – неожиданно севшим голосом сказал Глеб. – Но я... не хочу об этом...

Светлану вдруг пробрала дрожь.

– Значит, и ты дважды. И я сама: в тот момент, когда ахнул селитряной склад, я как раз выходила из оранжереи Тимоти Диксона, и стеклянная крыша рухнула в полушаге от меня. А через два часа, когда я беседовала с Китом Вильямсом, шальная пуля пробила мою шляпку: кто-то из ополченцев не с того конца взялся за винтовку...

– Насыщенный у нас день, – помолчав, сказал Сайрус.

– Да, Сай. Всевышний дал нам понять, что обратил на нас внимание, пометил нас... окольцевал, если хочешь. И мы окажемся последними свиньями, раз не заметили этого...

– К чему ты ведёшь, Олив?

– Не знаю... Но мне кажется, что это нас к чему-то обязывает... и в то же время от чего-то освобождает. Согласитесь, что после такого мы можем быть абсолютно уверены, что все наши побуждения контролируются там, – она кивнула на потолок. – И по-настоящему дурная мысль просто не придёт в наши головы. Но даже не это главное. Но даже не это главное. Между нами сегодня возникло какое-то новое родство, которому нет ещё названия. Так давайте выпьем за него – за то, чтобы считать его выше прочих уз, звать друг друга только по именам и помогать друг другу так, как не помог бы, может быть, брату или жене. Поклянёмся в этом. Клянусь.

– Клянусь, – решительно сказала Светлана.

– Клянусь, – почти прошептал Сайрус.

– Клянусь, – выдохнул Глеб. – И ничто, никогда...

– Сдвинем бокалы, отопьём по глотку – и поменяемся, – велела Олив. – Сайрус?..

– Понимаешь, меня это немного смущает...

– Здесь все свои. Ближе, чем семья. И у нас свои обычаи.

– Пусть будет так. А заодно, Олив, поскольку именно ты открыла наше племя, не стать ли тебе вождём и законодателем? Хотя бы на первое время?

– Если это всех устраивает...

– Вполне.

– Устраивает.

– Да.

– Быть по сему, – сказала Олив по-русски, и поэтому её не сразу поняли. – А теперь осушим наши бокалы, нальём снова и вспомним нашего бедного дядюшку Лоуэлла. За что ему такая смерть? Не знаю, Сайрус, как ты, а я ему многим обязана.

– Я обязан ему спокойствием сестры, – сказал Сайрус. – Ей будет сложно теперь. Не понимаю, кому он мог помешать?

– Он мог помешать твоему убийце, – тихо сказала Светлана и сама сжалась от этих слов.

– Пожалуй... – раздумчиво протянул Сайрус. – Это вполне возможно...

– Извините, – Глеб встал. – Мне всё кажется, что я сплю... ну, такой уж день. Я же хотел идти вниз... Могу я взять из ящика винтовку... ми... э-э-э... прошу прощения... – он сглотнул. – Я как-то...

– Скажи: "Сайрус", – велела Олив. – Отвернись, ни на кого не смотри, просто скажи слово "Сайрус". Ну же, давай.

– Сай... кх... рус. Сайрус.

– Отменно, дружище, – рассмеялся шёпотом Сайрус. – Сразу видна порода. Правда, Олив?

– Не шути с этим, капитан. Мы ведь даже не поинтересовались – а вдруг наш Глеб князь или граф?

– Я – дворянин, – сказал Глеб, – и этого достаточно.

– Да, – согласился Сайрус. – Насколько я знаю, в Палладии отношение к титулам не столь легкомысленно, как у нас.

– Да где же эта Сью? – вдруг вскочила со стула Олив.

И тут вошла Сью с кувшином.

– Мэм! Миледи, ваш крем...

– Так я возьму винтовку, Сайрус?

– Конечно. Разве я не сказал?..

– Сай, а может быть, мне зайти к Констанс?

– Нет, Олив, не стоит и тебе. Чуть позже зайду я сам.

– Ты же не держишься на ногах.

– Так. А патроны, насколько я помню...

– Светти, Светти, ты меня слышишь?

Слышу, подумала Светлана и повторила, как личное карманное эхо:

– Слышу. Я, кажется, устала наконец. Пойду прилягу. Если что случится... Ах, Олив!

– Да, милая?

– Нет, ничего. Всё хорошо. Я буду спать как я не знаю кто. Прощайте до утра, мои хорошие: мужья, жёны, братья, сёстры, соплеменники... Вы знаете, кто я? И я не знаю. Как вождь сказал... сказала: имени нам нет. Но сами-то мы есть! И это странно. Я вас люблю. Прощайте до утра.

Кто-то – кажется, Сью – помог ей раздеться, а потом подушка ловко метнулась под голову...

Чай пили смоляной и курили крепчайший табак, от одной затяжки которым Глеба бросило в пот. Четверо джентльменов из квартир дома и пятеро слуг, все с оружием, сидели в просторной затемнённой привратницкой и старательно не позволяли друг другу засыпать. Время от времени с крыши спускался шестой слуга и приносил известия от наблюдателя, тринадцатилетнего сына мистера Вебстера. Стрельба шла по преимуществу в двух районах: вокруг верфей, где постреливали постоянно, но лениво, и в нижнем городе, где короткие яростные стычки возникали то у мэрии, то у комендатуры порта... В ближайших кварталах было пока абсолютно тихо.

С половины третьего газовые фонари начали меркнуть и скоро погасли. Дом и город погрузились во тьму.

Мокрую неспокойную тьму.

А через несколько минут кто-то забарабанил в дверь.

Высыпали из привратницкой, передёргивая затворы винтовок и взводя курки револьверов. Встали полукругом. Во всём происходящем была какая-то чертовская неловкость. Глеб оказался на нижних ступенях лестницы, прямо напротив входа. Если ворвутся и побегут сюда, надо успеть навести... нет, лучше бросить винтовку и выхватить револьвер...

– Кто там?

– ........ – неразборчиво.

– Громче!

– ...цер! ...чения! Открывайте!

– Один?

– ...ое!

– Входить с поднятыми руками!

– ........!

– Что-что?

– ........ вам на голову! Открывайте же!

– Без фокусов. Иначе – стреляем сразу.

Дверь приоткрыли, и в щель скользнул, действительно с поднятыми руками, невысокого роста мужчина в чёрном макинтоше, блестящем от дождя. Слуга, открывавший дверь, тут же поднял к его лицу керосиновый фонарь. Теперь его видели все, он же – никого. Следом протиснулся ещё один, чуть выше ростом, но страшно худой, в мокром обвисшем мундирчике ополчения. С них текло ручьями.

– Чарльз, проводи джентльменов к столу и усади спиной к двери, – распорядился отставной артиллерийский капитан Эббингтон, жилец из квартиры этажом ниже квартиры Олив. Ему, как единственному военному, хоть и инвалиду (капитан ковылял на негнущейся ноге), поручили командование гарнизоном дома. – Джентльмены, можете сесть, но руки лучше всего положите на стол. Оружие у вас есть?

– Есть. Не желаете ли отобрать? – спросил тот, который вошёл первым. Лицо его показалось Глебу знакомым, но потом он понял: человек в макинтоше просто был очень похож на Полония с иллюстраций Виктории Хэрридж к "Десяти мировым шедеврам".

– Не желаю, – спокойно сказал капитан Эббингтон. – Просто не советую делать резких движений. Садитесь. Садитесь медленно, руки на стол... вот так. Теперь можно и поговорить. С кем имею честь?

– Я ланд-майор Финчли. Это – мой адъютант волонтёр Дэдмонд. С кем говорю?

– Капитан Эббингтон. Слушаю вас, джентльмены.

– Капитан... Если вы капитан, то что вы делаете здесь, за стенами дома? Дюжина вооружённых здоровых мужчин под командованием капитана – отсиживаетесь под крышей? Бог даст, не тронут, да? Город полон вооружённой пьяной матроснёй! Капита-ан...

– А где ваши люди, ланд-майор?

– Где мои люди? Хотел бы я знать, где мои люди! Это измена, говорю вам, измена! Кто-то приходит, предъявляет документы, отдаёт приказ – и мои люди, как бараны, прутся куда-то, и их теперь не найти до утра! Это же ополчение, это не регулярные войска! Они же не понимают сами ни черта! Осталось три десятка – таких тупых, что не сумели даже выполнить тот предательский приказ... Короче, капитан: здесь я не распоряжаюсь, но – волонтёров возьму столько, сколько захотят пойти. Если честно, то дом вам не удержать: влезут в окна, и всё. Матросня – отчаянная...

– Так, значит, они высадились...

– Около полуночи. Думаю, город в их руках – по крайней мере, стратегические узлы. А флот подойдёт лишь к вечеру... Не знаю, что будет. Знаю только, что нужно воевать, а не сидеть по щелям и не ждать, когда у матросни дойдут руки до вас...

Четверть часа спустя вслед за ланд-майором и его адъютантом из дома вышли шестеро. Глеб, всё в той же охотничьей куртке, которую уже перестал считать чужой, с набитыми патронами карманами и позвякивающим заплечным мешком. Он уже пожалел, что не освободил свой школьный ранец и не насыпал патроны туда – было бы удобнее. На Олив тяжело покачивалось плотное непромокаемое пальто до щиколоток, подпоясанное патронташем; лёгкий весткотт висел на плече стволом вниз. Два сына капитана Эббингтона, один чуть старше, один чуть младше Глеба, и с ними двое молодых слуг, все с винтовками, держались позади плотной кучкой. Через квартал ланд-майор отослал куда-то адъютанта, и тот побежал, придерживая подпрыгивающую полу мундирчика.

Было мокро и холодно – но, к удивлению, не слишком темно. То ли облака истончались к утру, то ли зарева не видимых прямо пожаров отражались в дожде – но между крышами домов висела туманно-светлая полоса, и когда глаза привыкли, видны стали и стены, и столбы, и то, что под ногами. Дважды впереди мелькали неясные тени, и маленький отряд замирал, сжимался и ждал, но ничего не происходило. Потом донёсся приближающийся цокот многих копыт, но всадников видно не было; волонтёры стояли, в ужасе прижавшись к стене, а копыта грохотали рядом, рядом – будто мимо проходила конная колонна призраков; и кто-то молился, а кто-то повторял громко и бесконечно: это эхо, это эхо, эхо, эхо... Наконец кончилось и это. Потащились дальше – совсем без сил. Глеб не узнавал города, будто никогда здесь не был. Наконец, ланд-майор сказал: всё, пришли.

– Странно, – тихо сказала Олив.

– Что странно? – повернулся Глеб.

– Это же рынок. Старый рынок.

– И?..

– Тупик. Полный тупик.

– Но, может быть... – впрочем, что "может быть", Глеб не знал.

Пусть здесь и был тупик, но зато под длинными деревянными прилавками могло укрыться немало людей с оружием. Судя по голосам, их здесь был не один десяток. Да, около полусотни. Вряд ли больше...

– Господин майор, – глухо сказал кто-то впереди, – происшествий особых не было. Дабби привёл девятнадцать, а Маклоски убит, Дабби говорит, шальная пуля, так-то. А Виндам с Хайтоном не вернулись, не знаю...

– Хорошо, Дональд, – голос ланд-майора. – Ещё ждём... двадцать пять минут. Дэдмонд приведёт девятерых. Начинайте раздавать бренди.

– Есть, сэр.

Олив уже увлекла Глеба куда-то в сторону, и спустя секунду он, крепко приложившись коленом и макушкой, втиснулся в узкое, но сухое пространство без света, полное запахов пыли и веников. Олив оказалась там же – следом. Поворочавшись немного, они сумели устроиться достаточно удобно: полулёжа, упираясь ногами в толстые столбы, на которых покоился прилавок, а плечами – о связки тех самых веников, которыми так пахло.

– "А плох ли этот кров, любезный Глюк, в сравнении с ночлегом в чистом поле?" – процитировала Олив. – Глеб, а не будете ли и вы любезны без меры и не позволите ли усталой даме опереться о ваше могучее плечо? Дайте-ка руку... вот так. Не тяжело?

Глеб хотел ответить тоже строчкой из Бессета, но Бессет весь вдруг куда-то пропал, и он сумел лишь довольно глупо хмыкнуть.

– И надо бы покурить, как ты считаешь? Возьми у меня портсигар из кармана... нет, вот из этого. Спасибо. И огниво... отлично. Эти сигарки от Фокса, довольно крепкие...

Да уж... Свободной рукой Глеб смахнул выступившие слёзы.

– Не нравится мне всё это, – продолжала Олив. – Зря мы пошли Не пойму, что конкретно... но не нравится. Беспокоит. А, Глеб?

– Не знаю, – подумав, сказал Глеб. – Я толстокожий, наверное. Просто нервничаю.

Внутри всё жидкое, добавил он про себя, и дрожит, как поросячий хвост... и хоть бы не показать этого, не осрамиться...

Впрочем, горячий ароматный дым, наполняющий лёгкие, постепенно унимал дрожь и прогонял усталость. И они сидели так, полуобнявшись, полные странного покоя, в тесном безвременье... а потом Олив повернула голову, и голова Глеба повернулась навстречу ей, и губы их соприкоснулись сами, и сердце Глеба понеслось куда-то, а руки напряглись, и поцелуй всё длился, длился, и не хватило дыхания... а потом Олив отстранилась, и её холодные пальцы легли на его губы, и она покачала невидимо головой: всё... нет, иначе: потом.

Построение, построение, выходи! – зазвучало снаружи, и зашаркали шаги, и железо по железу, тихо так: бммм... и неясный смех, нервный, застоявшийся смех, и неявная речь, и что-то ещё – сквозь шум дождя. Да, надо выходить...

– Волонтёры! – сорванным голосом выкрикнул ланд-майор. – Я горжусь тем, что нахожусь сию минуту среди вас. Потому что я должен быть здесь по обязанности, а вы пришли сюда по зову чести. То, что нам предстоит сделать, никогда не войдёт в учебник по военному делу, но, может быть, зачтётся нам на Страшном Суде. Только что вернулась разведка. Теперь нам отчасти ясна обстановка в городе. Задачу ставлю следующую: сейчас мы по возможности скрытно приближаемся к верхнему мосту, захватываем его – и удерживаем до подхода регулярных частей. Идём тремя отрядами: первым командую я, вторым – лейтенант Дабби, третьим – лейтенант Виндам. Дабби, берите двадцать пять человек левого фланга. Виндам, ваши следующие двадцать. Командиры отрядов, даю пять минут на знакомство с бойцами и разъяснение задачи...

В Дабби было без малого семь футов, но в плечах он был узок, как подросток. Высокий голос срывался – как и у майора.

– Господа, – сказал он, отведя своих чуть в сторону и поставив полукругом. – Я такой же лейтенант, как вы – солдаты, но ничего не поделаешь, так распорядился жребий. Поэтому вы обязаны меня слушать и мне подчиняться, а я имею право требовать от вас всего, кроме подлости. Потом, когда всё кончится, я готов дать ответ любому и в любой форме... А сейчас: назовитесь все. Справа, пожалуйста... – и потом, когда все назвались: – Задачу нам поставили такую: выйти к усадьбе Роулса, затем от неё начать спуск к мосту, приблизиться на дистанцию прицельного выстрела, дождаться сигнала – и открыть огонь по противнику. Участия в атаке от нас не требуется, по крайней мере по предварительному плану. Как там всё получится на самом деле – Бог весть. Итак, кто знает дорогу?

Светлана проснулась от невыносимой тоски. Одна свеча горела на столе. Кто-то медленно прошёл за дверью. Окна серели. Опять застонал, заворочался, скрипя пружинами старого кресла, Сайрус. В углу, в темноте, вздохнули. Это была Констанс – Светлана узнала её по вздоху. Не отдавая себе отчёта, она вскочила с кушетки и сделала несколько бессмысленных шагов. Констанс смотрела на неё в упор, и Светлана смешалась, но ноги сами поднесли её к стулу... сёстры, поняла она, сёстры, – подогнулись, и Светлана уткнулась лицом в чужие, острые, твёрдые колени и обхватила их руками, и зарыдала – беззвучно, затыкая себе рот, чтобы не проснулся Сайрус и не услышал, сотрясаясь всем телом, и вдруг руки Констанс, мёртво лежавшие на коленях, вздрогнули, и одна из них нерешительно приподнялась и легла на голову Светланы, и робко погладила волосы...

Усадьба Роулса горела, мокрый тошнотный чад полз над землёй и набивался в глаза, носы и рты. Ворота стояли распахнутые, валялись на дороге растоптанные и разбитые чемоданы, сундуки и кофры. Дабби повёл отряд вдоль забора, по тропе, протоптанной сторожами, и на этой тропе им встретились два пьяных до невменяемости матроса, которых Дабби, не задумываясь, пристрелил. Больше не было видно никого, и звуков близких не было слышно. Лишь на углу, где забор круто поворачивал влево и дальше шёл над обрывом, Олив остановилась – Глеб наткнулся на неё – и показала рукой в темноту.

Немыслимо, как она умудрилась увидеть это! Шагах в пятидесяти от тропы стояла купа деревьев, окружённых высокими кустами, и вот мелькнувшее на миг сквозь сплетение ветвей светлое пятно зацепилось за уголок её глаза, привлекло внимание, заставило обернуться и всмотреться в темноту...

– Назад! – шёпотом прокричал Дабби, но Глеб и Олив уже бежали к деревьям, и следом бежал ещё кто-то, и кто-то шумно упал, запнувшись за невидимый пенёк или корень, и сам Глеб трудом удержал равновесие, продираясь сквозь куманику... и всё-таки он был первым у цели, и рядом – Олив...

Нож! Нож! Нож! Нет ножа... Замешательство на миг, только на миг – а потом Глеб выхватывает из-за пояса "сэберт", приставляет ствол к верёвке и стреляет, и то, что висит на верёвке, рушится на Олив, которая падает, принимая на себя всю тяжесть...

Бывают вещи настолько дикие, что при всей их очевидности сознание медлит воспринимать их, и только потом, спустя какое-то время, родятся образы и слова, помогающие преодолеть это отторжение.... хотя к пользе ли такое преодоление – сказать трудно. Глеб никогда не видел повешенных, да и не мог видеть их в стране, где смертная казнь была отменена полвека назад – но он много читал, видел рисунки в исторических книгах – и понял бы, увидев повешенного, что это именно повешенный. Но сейчас он растерялся. Что-то внутри подсказало ему, что надо разрезать верёвку, что в ней таится главное зло... однако всё остальное приходило мучительно – лишь несколько минут спустя, высвободив Олив и тупо помогая ей, он понял, что это было.

Женщина, лежащая сейчас в траве, вытянув одну ногу и неестественно, вывороченно отбросив другую, заведя руки за голову – так и висела: одной ногой в петле, лицом касаясь травы... Рот её был немо растянут в крике, но только хриплые стоны доносились до стоящих над нею.

– О, Боже, – выдохнул Дабби. – Какое зверьё... – Он нависал сверху, длинный, как фонарь. – Останьтесь с нею, мисс, и вот вы – тоже останьтесь... – он ткнул пальцем не в Глеба. – Остальные – бегом за мной, бегом!

– Иди, Глеб, – велела Олив. – Сам видишь – война. Увидимся после. В крайнем случае – в раю.

– Олив, – сказал Глеб и сглотнул. – Я... – Он махнул в отчаянье рукой, повернулся и побежал – последним. Хотел оглянуться, но знал: нельзя.

Рассвета не было: просто стало светлее. Дождь будто бы прекратился, но пейзаж чёткости не обрёл, и если каждое по отдельности дерево, или камень, или строение можно было, не напрягая глаз, рассмотреть в деталях, то всё это вместе оставалось сумеречно-задымлённым, голубовато-серым, таинственным и излишне многозначительным. Отряд медленно спускался по осклизлым камням к подножию полукруглой скалы, нависшей над речной долиной подобно великанскому пушечному ядру, вбитому в крепостную стену. Ядро успело покрыться мхом, порасти травой и тонкими искривлёнными деревцами. Потом была крутая и скользкая тропа наверх, и Глебу в какой-то момент начало казаться, что ничего не получится, нет, не подняться им... но всё-таки поднялись и, рассыпавшись по пологому гребню, проползли несколько ярдов по колючим кустам...

Глеб кончиком ствола раздвинул мешающие видеть ветви. До моста было ярдов сто по прямой. Там, впереди и внизу, кипела работа: матросы и мастеровые тащили на верёвках гранитные бордюрные камни, вывернутые с обочин, и складывали из них стенку поперёк полотна моста – так, что только сбоку, у перил, оставался узкий проход. А между пилонами, у самого въезда на мост, наготове было ещё кое-что: две секции решётчатых перил, скреплённые как-то одна над другой, в любой миг могли быть развёрнуты поперёк моста и так закреплены, и тогда... тогда без пушек тут делать нечего, подумал Глеб. Рядом нервничал Дабби.

(Вряд ли бы он нервничал сильнее, если бы знал, что два других отряда не придут и никакого штурма не будет. На своих маршрутах они попали в хорошо подготовленные засады и были частично перебиты, частично разоружены. Лишь нескольким волонтёрам удалось вырваться и скрыться. Отряду Дабби просто повезло: взвод мятежников, брошенный против них, столкнулся с какой-то группой вооружённых мужчин, рассеял её – и, сочтя задание выполненным, удалился допивать. Кто были эти мужчины – сказать трудно. Так или иначе, но отряд Дабби ускользнул из-под удара. Засады были организованы лейтенантом Виндамом, который на самом деле был далеко не Виндам и давно уже не лейтенант. Если бы Глеб увидел его там, на рынке... если бы не-Виндам был в макинтоше и котелке... если бы было светло... но было темно, не-Виндам носил ополченческую форму, а Глеб целовался с Олив и потому, конечно, никаких опознаний и разоблачений не состоялось. Что же касается Дабби, то он больше всего на свете боялся своим действием или бездействием подвести кого-нибудь из тех, кому пытаешься помочь. Были у него в жизни такие случаи... Если же Дабби оказывался предоставлен сам себе, он становился решителен и бесстрашен.)

Прошло полчаса сверх условленного срока. Сигнала к атаке не поступало.

– Господин лейтенант, – сказал Глеб и вдруг испугался: так громко прозвучал голос. – Господин лейтенант, они не придут...

Дабби повернул к нему несчастное лицо:

– А если?..

Глеб покачал головой.

Тех, на мосту, было человек сорок...

– Давайте сделаем так... – зашептал Глеб; мрачный восторг охватил его. – Сделаем так: я проберусь на мост, вон туда, видите, где у них повозки навалены? Проберусь туда и начну стрелять по ним, по этим... а вы тогда – отсюда, и им не скрыться, не спрятаться...

– Не сходи с ума, парень, – сказал Дабби. – Их – вдвое...

– Они разбегутся, – упрямо сказал Глеб. – Они-то не знают, сколько нас.

Подползли, прислушиваясь, ещё двое волонтёров: молодой джентльмен с короткой шкиперской бородкой и сорокалетний примерно мужчина богемного вида.

– Вот, – пожаловался Дабби, – парень предлагает атаковать. Безумие...

– Да нет же, – помотал головой Глеб. – Я действительно могу пробраться куда угодно – и туда, в тыл к ним, тоже... А если несколько стрелков останутся здесь, то мост будет под перекрёстным огнём.

– Так как же ты сумеешь?

– Ну... я сумею. Это как в цирке, знаете? Человек-невидимка. Я учился, я смогу. Но – только один.

– Ладно, допустим... А потом? Нас выкурят точно так же...

– Мы закрепимся на середине моста, и там без пушек они нас не возьмут.

– Хм... – Дабби долго и пристально смотрел на него. Потом вдруг решился. – Хорошо. Сделаем так.

– Мне нужно минут двадцать, чтобы дойти. Может быть, полчаса. Начинайте по моему выстрелу.

– Ладно, парень. Смотри не поскользнись...

И Глеб попятился назад, чувствуя, как отяжелело и затекло всё тело. Наконец он достаточно удалился от других. Встал на ноги. Ноги дрожали. И тогда пришёл страх – впервые за эту ночь.

В наружную дверь несколько раз ударили чем-то тяжёлым, снова посыпались стёкла, в ответ с крыши ударило несколько выстрелов – и на время всё стихло. Сайрус, прижимаясь спиной к простенку, подался к выбитому окну, выглянул – и тут же очень быстро поднял руку с револьвером, дважды выстрелил вниз и отпрянул. Снаружи завопили, ударил винтовочный выстрел, потом ещё несколько. Зазвенела и закачалась люстра, осколки хрусталя разлетелись по комнате. Светлана зарядила последний револьвер, собрала в кучу стреляные гильзы – зелёные картонные стаканчики с медными донышками, воняющие остро и зло. И вновь раздались удары и стрельба внизу, потом вдруг часто-часто захлопали выстрелы за углом и тут же – под окнами. Сайрус, щурясь, всматривался в то, что происходит снаружи. Рука его, напряжённо изогнутая, подрагивала. Ствол револьвера смотрел в потолок.

– Что там? – спросила Светлана.

Рука произвела неопределенное действие, потом Сайрус повернулся всем телом.

– Кажется, свои, – сказал он. – Констанс, выйди на лестницу, посмотри...

Было слышно, что внизу, в вестибюле, бубнят возбуждённые голоса – и со скрипом открывается тяжёлая наружная дверь. Голоса забубнили веселее.

Констанс пересекла прихожую – револьвер в руке, каблучки по паркету – и вышла на мрамор лестницы. Голоса доносились громко, гулко и неразборчиво. Она постояла, обменялась с кем-то парой фраз и пошла обратно. Теперь к её шагам присоединились другие – мягкие и сильные.

Но в гостиной Констанс появилась одна.

– Это полковник Вильямс, Сайрус. Он просит принять его.

– Попроси его войти, сестра.

Сайрус оттолкнулся от стены и механическими шагами дошёл до середины комнаты, остановился, закачался – и упал бы, но взлетевшая Светлана, и чёрная Констанс, и незнакомый сильный человек, пахнущий порохом и дождём, подхватили его, подвели к креслу, усадили. Сайрус был уже без сознания. Повязка с затёкшего глаза слетела, обнажив чёрно-багровый кровоподтёк, здоровый глаз закатился под веко...

– Вот неудача, – сказал человек (полковник Вильямс, вспомнила Светлана, я ведь видела его где-то!), вытирая чёрным платком своё лицо. – Милые леди, я подозреваю, что лорду необходим врач. Причём немедленно. Если позволите, я отдам распоряжение...

Здесь не было теней – вечные сумерки. Не было неба и солнца – лишь низкий войлочно-дымный полог, тяжёлый и провисающий над головой подобно мокрому брезенту и истончённый к краям. Море и земля там, у размытого горизонта – вздымались. Когда-то это поражало Глеба. Потом он привык.

Деревья стояли безлистные и чёрные (опалённые – мелькнуло выхваченное памятью из картин минувшего вечера... Боже, как давно это было!..), кусты стали хворостом, пропала трава. Слой пыли или тонкого пепла покрывал всё, и лишь на дне лощины, к удивлению Глеба, вязко журчал полноводный ручей. И это были единственные звуки мира.

Стараясь не оскользнуться на пыльных камнях и не ссыпаться, он прошёл под скалой, на которой в каком-то другом пространстве сидел его отряд, и выбрался на карниз ладони в три шириной. Быстро, почти бегом, не озираясь, не в силах одолеть чувства опасного не одиночества, стиснув зубы и ругая себя, и вдруг – гордясь собой, и тайно любуясь, и вновь – в страхе и слабости, Глеб выбрался на дорогу и свернул к мосту. Было время остановиться, уйти куда-нибудь, скрыться навсегда – но Глеб даже засмеялся, тихо и оскорбительно, и ступил на мост.

На мосту царил разгром, валялись доски, колёса, какие-то ящики и тряпки, тоже обгоревшие. Всё покрывала пыль. Каменная стенка исчезла, лишь несколько гранитных блоков, разбитых, расколотых, обозначали место, где она стояла. На россыпи стреляных гильз Глеб чуть не упал, но всё же удержался, добежал до завала из опрокинутых повозок – и здесь остановился: и наружно, и внутренне. Лишь сердце всё ещё лихорадочно стремилось прорубиться сквозь сухое горькое горло. Мост норовил уплыть, и приходилось держать его ногами. Глеб провёл ладонями по скользкому лицу и ощутил вдруг неожиданный запах близкой воды – острый, почти нашатырный. Обшлага рукавов школьной фланелевой курточки пропитались дождём. Вытянув их из рукавов кожанки, он припал к ним губами, силясь высосать хоть каплю влаги. Там было всё: вкус пыли, вкус мокрой фланели, вкус почему-то чернил... Глеб перевёл дыхание. Посмотрел на часы. Прошло лишь десять минут. Он заставил себя сесть на колесо поваленной грузовой платформы, прислониться спиной к оси – и закрыть глаза.

Подумать только: лишь сутки прошли с того времени, когда он, сидя точно так же, с закрытыми глазами, ехал в вагоне второго класса от станции Хикхэм до Порт-Элизабета; пожилая леди в чёрной шляпке без полей и в круглых очках с толстыми стёклами что-то вязала из разноцветных шерстяных клубочков; юноша с девушкой, очень похожие, наверное брат с сестрой, – читали вдвоём одну книгу, обёрнутую для сохранности серой бумагой; средних лет йомен в полосатых штанах и коричневом жилете (и с двумя огромными корзинами на багажной полке) дремал, свесив голову; и женщина в строгом серо-чёрном костюме, тонких перчатках до локтей, излучающая странный смешанный аромат дорогих духов и аптеки, так и просидела все два часа пути, не сделав ни единого движения и не сказав ни слова. И он, школяр, с шестью фунтами в кармане и твёрдым намерением выплыть при любой буре... что, не ожидал такого? Он прислушался к себе. Пожалуй, не ожидал... Будто огромная шестерня зацепила за рукав и потащила, потащила... Ничего. Всё будет хорошо.

Глеб вздрогнул и открыл глаза. Тишина вокруг уже не была столь оглушающей. Пришедшие, наверное, из-под ног, по железу и твёрдому дубу, донеслись звуки шагов. Кто-то шёл сюда, к нему, с дальнего южного конца... Давний детский страх на миг парализовал волю, а потом... потом пришёл черёд дикой весёлой злобы! Да, это чудовище шло к нему, но теперь оно напорется не на тринадцатилетнего мальчишку, которого можно перепугать насмерть огромными следами и исполинской кучей помёта; нет, теперь у него есть винтовка! И Глеб взял свою драгунку, взвесил на руке – винтовка была тяжёлой, и это придавало уверенности, – оттянул затвор, увидел тусклый блеск гильзы... Потом на корточках, опираясь на левую руку, он прокрался вдоль завала – и, наконец, нашёл достаточную щель, чтобы видеть.

Человек был ещё далеко. Он шёл размашисто и быстро, втянув голову в плечи. Оружия в его руках видно не было. На чудовище он не походил.

На миг Глеб испытал безумное облегчение. Он готов был броситься навстречу этому человеку... но не бросился, конечно – может быть, потому, что внезапно и страшно устал. Он сидел на корточках и ждал, когда тот приблизится... а потом – будто тонкая струйка потекла за воротник. Да, этот человек не был чудовищем, но на нём была форма военного моряка, берет с помпоном, за плечами угадывался тяжёлый мешок...

Множество мыслей пролетело, но задержались лишь обрывки: глупо думать, что ты один такой, со способностями... а само чудовище?.. хотя не обязательно, что раз матрос – то сразу и враг... но ведь не стрелять же?.. И Глеб ждал, ждал, ждал до последнего, до того момента, когда стали видны капли пота на лице матроса – и тогда, неожиданно для себя, вскочил, направил ствол драгунки в грудь чужаку и завопил:

– Стоять! Руки вверх!

Такой реакции Глеб не ожидал: матрос подпрыгнул на месте и застыл, не подняв руки, а выставив их перед собой. В этой нелепой позе он пробыл секунды две, а потом хрипло засмеялся и руки опустил.

– У, суки, – сказал он. – Подловили... А если б я пальнул в ответ, а? Нельзя же так.

И он сделал шаг вперёд.

Наверное, надо было скомандовать снова, а то и стрелять, но Глеб обомлел. Он сообразил вдруг, что от напряжения выпалил "Стоять!" и "Руки вверх!" по-русски. И по-русски же ответил матрос...

– Постой, а ты кто? – спросил тот, приближаясь и всматриваясь. – Что-то я тебя не...

– А ты сам-то кто? – спросил в ответ Глеб. – Я тебя тоже не знаю.

– Ну, парень!.. – матрос широко развёл руками, улыбаясь фальшивой улыбкой – и вдруг, сложившись втрое, метнулся вперёд и вбок, и Глеб выстрелил навскидку, как по бекасу. Пуля, наверное, угодила в мешок: матроса развернуло и бросило на настил, но он тут же вскочил, выскользнул из ремней мешка, в руке его сам собой возник пистолет... но Глеб успел долей секунды раньше, матроса швырнуло к перилам – и, перегнувшись, он полетел в воду. Глеб подбежал к краю моста, посмотрел вниз. На чёрном зеркале маслянистой воды конвульсивно сжимались и разжимались пятна мелкой ряби с белой, как взбитые сливки, опушкой. Минуту спустя много ниже по течению из-под воды показалось лицо, задержалось на вдох – и погрузилось.

Да что же это делается, а? Господи, что же это делается?.. Глеб присел, со страхом поднял выпавший из руки матроса пистолет, незнакомый, довольно лёгкий, на костяной щёчке рукоятки – пентаграмма... Некогда разбираться. Он сунул пистолет за отворот куртки, во внутренний карман. Поднял брошенный мешок – тяжёлый, стоуна четыре, брякнувший железно (патроны?) – и вернулся к баррикаде. Выбрал себе место, расположился: винтовка, пригоршня патронов, оба револьвера – наготове. Ещё раз огляделся зачем-то, положил руки на оружие, ногой зацепил трофейный мешок – и, набрав полную грудь воздуха, задержал дыхание и напрягся...

– Послушайте, а где?.. – Светлана огляделась. – Где Олив и... Где?

– Не знаю, – равнодушно пожала плечами Констанс.

– Леди и юный джентльмен оделись и ушли, – сказала Сью. – Они взяли оружие и фляжку бренди.

– Ушли с оружием? – Светлана почувствовала, что бледнеет.

– Миледи, я могу расспросить капитана Эббингтона, он должен знать всё наверняка.

– Я сама, – сказала Светлана.

– Позвольте, я с вами, – обернулся полковник. – Доктор, если потребуется что-то особенное...

– Не думаю, – пожал плечами доктор. – Нужен лишь покой. А где его взять?

– Где его взять... Миледи? – полковник протянул руку за фонарём.

– Идёмте.

На лестнице полковник спросил вполголоса:

– Юный джентльмен – это тот школьник, который спас капитана?

– Да. Вы его знаете?

– С сегодняшнего утра. Очень приятный юноша. Я знал его отца.

Светлана не ответила. Свет фонаря, качнувшись, выхватил из тьмы на миг – там, у подножия лестницы, правее двери, у стены – прикрытые белыми простынями два тела...

Она сумела не закричать. Хор голосов обрушился на неё, и, раздвигая эти звуки, Светлана сбежала по лестнице, опустилась на колени перед телами и приподняла простыню над лицом одного. И – не узнала, кто это.

Круглое лицо с неровным плоским носом, обрамлённое клочковатой бородкой... Она никогда в жизни не видела этого человека. А второй – мальчишка с вывернутыми чёрными губами и чёрными прыщами на восковой коже...

– Мои солдаты, – сказал вверху полковник. – Негоже было оставлять их под дождём.

Светлана перекрестила убитых и встала.

И этот бой не запомнился ему – не запомнился настолько, что, стоя потом среди своих, Глеб усомнился: а было ли что? Но нет – позже пришла дрожь и дурнота; а его хлопали по плечам, им преувеличенно восхищались, и Дабби, морщась от боли (ему перебило запястье), говорил и говорил что-то, а потом догадался, крикнул – и принесли большую деревянную флягу с медным горлышком, Глеб приложился: это был неразбавленный джин. Потом как-то сразу оказалось, что он таскает вместе с другими к середине моста те самые каменные блоки: их ставили на попа и прислоняли к повозкам, и получалась прекрасная защита от пуль. Я попал в троих, думал Глеб, может быть, и больше, чем в троих, но в этих – наверняка. Они легли и остались лежать, и теперь их скинули вниз, а значит, они мертвы. Но они были с теми, кто поджигал дома, они убили множество людей, которые вовсе не хотели этого... но этих троих убил я, да, двое в меня стреляли, но тот, первый, всего лишь увидел меня и даже не понял ничего... Решётки поставили на место, закрепили толстой, в палец толщиной, проволокой – мятежники сами притащили её откуда-то. Теперь мост был плотно укупорен с концов, а в середине его образовался редут с гарнизоном в двадцать два человека: один из волонтёров был убит в схватке, а посланный за оставленными не вернулся.

– Господин лейтенант, – когда разобрались по местам, собрали трофейное оружие и патроны, сделали несколько пристрелочных выстрелов и начали ждать противника – без страха, в лихорадочном возбуждении, рождённом лёгкой победой и ожиданием новой неизбежно победоносной схватки... это бывает у всех, даже у бывалых солдат, чего же ждать от волонтёров? – и в этом тёплом дыму начинаешь внезапно и необъяснимо нравиться самому себе, а в глазах возникает блеск, от которого женщины приходят в восторг и готовы на всё, и много лет спустя пожилой джентльмен достаёт из ящика свой ухоженный "сэберт", или "иглсон", или "икскьюз" – для того только, чтобы в последний раз вдохнуть тот дым и понять наконец, что расположено по обратную его сторону... – Может быть, мне сбегать посмотреть, что там? Я смогу незаметно, вы же знаете? – Глеб еле сдерживал себя.

– Не надо, – сказал Дабби. – Сейчас начнётся. Слышишь?

Через минуту услышали все.

Противник приближался не с севера, откуда его ждали и куда убежали уцелевшие в схватке, а с юга – оттуда в пыльном мире шёл матрос, говоривший по-русски. Колонна – человек по семь в шеренгах – приблизилась и остановилась. Там были не одни матросы, были и гражданские – даже, пожалуй, большинство гражданских. Все были вооружены. Перед решёткой сгрудились, заорали, застучали прикладами.

– Эразмус, поговори с ними, – велел Дабби. – Только не особо высовывайся. Отряд, слушай меня! Бить залпом, прицельно, по моему выстрелу. Товьсь! Целься! Эразмус, давай.

Громадный рыбак Эразмус выпрямился.

– Эй, ребята! – не надсаживаясь, но необыкновенно громко проревел он. – Вы чего там шумите?!

– ...ворота!.. – донеслось от решётки. – Кто велел?..

– Кому надо, тот и велел! Вы кто такие?

– ...повстанческий имени Свободы...

– Ну, так лезьте через верх.

И несколько человек стали карабкаться по решётке вверх, перекидывая винтовки...

– Залп!!!

– Нет, миледи, – сказал полковник, глядя ей прямо в глаза. – Этого я сделать не могу. В конце концов, это опасно.

– Но в доме опаснее стократ!

– Уже нет. Мятежники убрались отсюда. Думаю, к полудню основные события закончатся. Поймите, есть чисто мужские дела... Нет.

– Тогда я пойду одна!

– Девочка! – полковник внезапно взял её за плечи и чуть встряхнул. – Одумайся! Как это будет выглядеть? Кого ты пойдёшь искать?

– Олив... моя лучшая подруга! А с Глебом... мы поклялись, что мы будем, мы – четверо... – она замолчала.

– Я – тебе – обещаю, – раздельно сказал полковник, – что за обеденным столом вы соберётесь все. А если решите пригласить кого-то ещё...

– Да Боже мой! – всхлипнула Светлана. – В любой день, в любой час...

– Тогда – ждите, – он улыбнулся.

Залповый огонь был страшен. Острая длинная пуля винтовки Янсена калибром четыре десятых дюйма на средней дистанции пробивает два, а то и три тела, оказавшихся на её пути. Поэтому первый же залп, произведённый волонтёрами Дабби, нанёс мятежникам урон, от которого они не оправились. Тем более что, привыкнув к безоружности и неумелости противника, опьянев от крови, причинённых смертей и безграничной власти над вчера ещё гордыми людьми – они не могли и не хотели подставлять под пули себя, рискуя потерять не только бесценные жизни, но и содержимое своих мешков и карманов. Давно известно, что мародёры трусливы... и немало сражений проиграно было из-за того, что наступавшим не вовремя подворачивался обоз врага...

Нападавшие откатились и залегли. Видно было, как матросы пинают лежащих.

– Не стрелять, – сказал Дабби. – Элмер, помоги-ка мне...

С помощью Элмера перезаряжая винтовку, Дабби выстрелил четырежды. Больше никто не пытался поднять мятежников.

Полчаса тянулась вялая перестрелка. Лишь одного из волонтёров зацепило: сбило шляпу и пробороздило темя. Рана обильно кровоточила, но и только. Потом наблюдатель, оставшийся у тыловой баррикады, крикнул, что и с того конца подходит колонна. Дабби оставил четверых, в том числе и Глеба, а с остальными перешёл туда. Судя по звукам, там повторилось нечто подобное. Разве что противник попытался ответить залпом на залп, но это было несерьёзно. Теперь с двух концов моста летели пули, утыкаясь в гранит или высекая щепу из дерева. Потом "южные" попытались ползком подобраться к самой решётке – их лениво отогнали. Появились просветы в тучах. Глеб посмотрел на часы. Было ровно девять.

(Мятеж выдохся. Четыре сотни матросов с затонувшего под утро крейсера, до тысячи мастеровых, которых уже несколько месяцев старательно распаляли бредуны, и неизвестное количество всяческого отребья, всегда присутствующего в портовых городах, бандитов, выпущенных из тюрем в первый час десанта, и самих бредунов, превратившихся из агитаторов в весьма грамотных командиров, – все они, казалось, являли собой грозную силу... Но ополченцы так и не сдали комендатуру порта, отбивая приступ за приступом, и в мэрию мятежники ворвались, но закрепиться там не смогли. Ближе к утру полковник Вильямс счёл возможным снять часть сил с обороны этих позиций и небольшим, но быстро растущим отрядом совершил стремительный рейд по правобережной части города, не столько уничтожая, сколько рассеивая и деморализуя мятежников. А утром вдруг оказалось, что силы мятежников рассечены: нижний мост находится под прицельным огнём из окон мэрии, а верхний – захвачен ополченцами! Командиры мятежников попытались организовать штурм верхнего моста – ясно было, что там засела лишь жалкая кучка стрелков, – но уже началось повальное дезертирство. Каждый спасался как мог. К девяти часам лишь на левобережье остались организованные силы мятежников – группа примерно в три сотни человек, в основном мастеровых с текстильных мануфактур "Фицрой и Смитсон". При них же была команда канониров с крейсера, сумевшая на плотах вывезти два лёгких баковых орудия – правда, без пороха и ядер. Обиженные этим обстоятельством, канониры ни в какие схватки не вступали, сидели при своих пушках и к вечеру сдались морской пехоте с подошедшего "Стерлинга". Мастеровые же приняли бой, полчаса удерживали кладбище, потеряли немало народу, потом частью сдались, а частью ушли в горы со своим командиром Феликсом Елейном. Впрочем, это будет ещё только вечером...)

На северном конце моста, на правом берегу, вспыхнула бешеная пальба, продолжалась минуту – и угасла. И тогда "южные" дружно вскочили и побежали. Глеб и трое волонтёров, находившиеся в перестрелке с ними, выпустили вдогон полтора десятка пуль, не особенно целясь – так, для обозначения морального превосходства. Но всё же в кого-то попали – двое потащили третьего.

– Эй, хватит пулять! – грохнул Эразмус. – Не слышно из-за вас!

– Не стрелять! – сорванным голосом подтвердил Дабби.

– Повторите, кто вы! – уже в другую сторону прокричал Эразмус.

– ...он городского ополчения! Полковник Вильямс!

– Вильямс? – шевельнулся Глеб.

– Чем докажете? – Эразмус.

– ...ого дьявола? Не видно?..

Глеб встал и обернулся. Отсюда ничего нельзя было разглядеть. Он пролез под потёртой, прошлого, наверное, века, почтовой каретой и вынырнул как раз в ногах у Дабби.

– Господин лейтенант, позвольте... Я знаком с полковником Вильямсом.

Дабби задумчиво посмотрел на него. Ничего не сказал, лишь кивнул. Элмер подал Глебу бинокль. Одно стекло у бинокля треснуло, и Глеб никак не мог к этому приспособиться, пока не догадался и не закрыл ненужный глаз.

Да, человек в мундире ополченческого офицера был тот самый, с которым он разговаривал вчера утром в комендатуре...

– Это полковник, – сказал Глеб, возвращая бинокль Элмеру.

– Слава Всевышнему, – тихо сказал Дабби.

– Ура... – прошептал кто-то сзади.

И вдруг – прорвало.

– Уррррааааа!!!

Волонтёры вскочили на ноги, размахивая винтовками, кто-то влез на повозку, потрясая кулаками, кто-то подбросил шляпу... Дабби, держа на отлёте повреждённую руку, здоровой обнял Глеба за плечо:

– Ну, парень...

Глеб посмотрел на него. По лицу Дабби катились слёзы. И тогда только Глеб понял, что плачет сам.