Трансфигурация может всё

— Трансфигурация… — голос Альбуса Дамблдора, мягкий, но заполняющий каждый угол класса, дрожит от сдерживаемой силы. — Это не просто изменение формы. Это изменение сути. Это искусство делать невозможное возможным.

Он стоит у кафедры, заменяя сегодня Минерву, и этот урок больше похож на проповедь, чем на лекцию по трансфигурации. Ты сидишь, откинувшись на спинку стула, и крутишь в пальцах палочку из остролиста. Тебе не нужно записывать. Ты знаешь этот материал не по учебнику, а из самой ткани магии, которую ты научился чувствовать так, как не умел «оригинальный» Гарри Поттер.

— Помните, — Дамблдор обводит класс взглядом поверх очков-половинок, и на мгновение его голубые глаза задерживаются на тебе. — Для истинного мастера нет границ. Материя податлива. Трансфигурация может всё.

Звон колокола разрывает тишину.

— Урок окончен, — улыбается директор. — И удачи нашим чемпионам.

Класс взрывается шумом отодвигаемых стульев и голосов. Ты не спешишь. Ты чувствуешь эту силу внутри — пьянящее, гудящее чувство всемогущества. Три месяца назад ты очнулся в этом теле, зная всё, что произойдёт. Ты знал о драконах, о русалках, о лабиринте. Но главное — ты принёс сюда чужую привычку: не верить словам и проверять мир опытом.

Они зубрят движения. Ты видишь результат.

— Гарри, ты идёшь? — Гермиона стоит у твоей парты, прижимая к груди стопку книг.

Рон уже топчется у выхода, кидая нетерпеливые взгляды на дверь. Ещё неделю назад он пытался играть в обиженного, как в том старом сценарии. Но ты быстро объяснил ему новые правила. Не словами. Ты просто показал ему *настоящую* магию, и его зависть выгорела… Теперь он не спорит. Он старается не отстать.

Ты смотришь на неё. Растрёпанные волосы, немного усталый взгляд, чернильное пятно на пальце. Она так старается быть лучшей. Она не знает, что через три года будет кричать на полу поместья Малфоев, пока безумная Беллатриса вырезает на её руке слово «Грязнокровка». Но канона больше нет. Есть ты.

— Подожди секунду, — ты лениво поднимаешься. — У тебя перо растрёпалось.

— Что? — Она растерянно смотрит на своё перо, торчащее из сумки. — Ох, правда, надо будет…

— Дай сюда.

Ты берёшь дешёвое гусиное перо. Оно лёгкое, шершавое. Мусор.

В твоей голове не формулы из учебника. В твоей голове вспыхивает образ. Идеальный, глянцевый, яркий — не живое растение, а 3D-рендер высокой чёткости. Без изъянов, без болезней, без хаоса. Ты не меняешь структуру по кирпичику. Ты вдавливаешь образ в мир, как печать в горячий воск, сминая сопротивление материи своей волей.

— «Витаэ мутацио», — шепчешь ты едва слышно, делая короткий, резкий взмах. Не по учебнику. По наитию.

Перо в твоих руках вспыхивает мягким белым светом. Материя упирается — как будто помнит прежнюю форму и не хочет её отпускать. У неё есть «память» — она помнит, что была мёртвым кератином, и хочет им остаться. Но твоя воля ломает этот хребет.

Стебель удлиняется, оперение сворачивается, уплотняется, превращаясь в лепестки, которые кажутся не живыми, а вырезанными из дорогого фарфора.

Секунда — и ты протягиваешь ей белую орхидею. Она слишком безупречна. Абсолютно симметрична. В природе не бывает таких линий — это математическая абстракция цветка, грубо вбитая в реальность. На лепестках застыли капли росы, похожие на ртуть. Они не дрожат, не испаряются. Это не жизнь — это имитация, застёгнутая на вечность. Цветок сияет холодной, нечеловеческой красотой, от которой по коже бегут мурашки.

В классе становится тихо. Рон замирает в дверях с открытым ртом — даже слизеринцы на задних партах заткнулись.

Это уровень Ж.А.Б.А. Это уже не экзамен — это демонстрация.

— Гарри… — выдыхает Гермиона. Она не берёт цветок: она боится к нему прикоснуться. Она протягивает руку, но на секунду замирает, словно чувствуя холод, исходящий от лепестков.

— Он… он какой-то неправильный, — шепчет она, глядя тебе в глаза с испугом. — Холодный. Словно неживой.

Твоя улыбка застывает. Ты ждал восторга, а видишь страх. На мгновение ты смотришь на цветок её глазами. Кусок мёртвой, ледяной геометрии в тёплой девичьей ладони. Чужеродный объект. Тебе хочется выхватить его, смять, превратить обратно в уютное, растрёпанное перо. Вернуть всё как было. Стать просто Гарри, который дарит подруге пустяки.

Но это значит признать, что твоя сила — ошибка. Что ты не бог, а фальшивомонетчик. Ты давишь этот порыв. Ты бетонируешь трещину в своей уверенности. Они просто не привыкли. Они привыкли к несовершенству и называют его нормой.

— Он вечен, — твой голос звучит жёстче, чем ты хотел. — Живое увядает. Совершенство — никогда.

Её щёки заливает румянец, яркий, как маков цвет. Но в глазах остаётся тень страха.

— Это… это мне?

— Просто так, — ты небрежно вкладываешь цветок ей в руку. — Трансфигурация может всё, помнишь?

Она смотрит на тебя так, словно ты только что сотворил чудо. Впрочем, так оно и есть. Ты видишь в её глазах не просто благодарность — обожание. Ты сломал её логику, её привычный мир, где Гарри Поттер — это средний ученик. Теперь ты для неё — загадка, гений.

Ты чувствуешь на себе взгляд. Тяжёлый, внимательный.

Ты поворачиваешь голову. Дамблдор всё ещё стоит у кафедры. Он не улыбается своей обычной добродушной улыбкой. Он смотрит на орхидею в руках Гермионы, а затем переводит взгляд на тебя. В его глазах нет восхищения. Лишь тень. Странная, холодная тень узнавания.

Ты дерзко киваешь ему. Да, профессор. Я могу и так.

— Пошли, — бросаешь ты друзьям, закидывая сумку на плечо.

Ты выходишь из класса первым, чувствуя, как расступается толпа. Мир прогибается под тобой. Ты победишь в этом чёртовом Турнире. Легко. Изящно. Одной левой.

Ведь трансфигурация может всё. А ты — её бог.

***

Заброшенный класс на третьем этаже пахнет пылью и старым пергаментом. Идеальное место для эксперимента, который Министерство назвало бы «незаконным экспериментированием с веществами повышенной опасности». Ты называешь это подготовкой.

Ты запираешь дверь заклинанием «Коллопортус» и накладываешь «Муффлиато». Лишние уши тебе не нужны.

На столе перед тобой стоит стальной кубок, трансфигурированный из чернильницы. В центре его дна — крошечная капля воды. Не больше булавочной головки.

Ты отходишь в самый дальний угол класса, прячась за опрокинутую парту. Накладываешь на себя «Протего».

Формулы не нужны. Нужна идея вещества — и твоя воля. Ты думаешь о концепции. Жидкая смерть. Нестабильность. Ярость, запертая в масле. Ты направляешь палочку на далёкую каплю.

— «Мутацио материа».

Капля на дне кубка меняется. Ты не видишь этого с такого расстояния, но чувствуешь. Вода стала маслом. Смертью.

Жидкость слегка вибрирует. Материя помнит, чем была. Вода хочет остаться водой. Она дрожит, пытаясь сбросить навязанную тобой форму смерти.

Почему именно нитроглицерин? Почему не тротил?

Потому что тротил — скучный. Ему нужен детонатор, его можно резать ножом и рубить топором, его трудно взорвать. Нитроглицерин — честный. Он хочет взорваться. Ему нужен лишь лёгкий толчок.

Маги привыкли к дуэлям на палочках. Драконья шкура отражает заклинания. Физике не нужны заклинания. Кинетике не нужно разрешение. Ты бьёшь не магией — ты бьёшь реальностью.

Ты смотришь на часы. Полторы минуты. Это предел. Дольше удерживать структуру столь нестабильного вещества невозможно — «память» воды победит, и смертоносная жидкость вернётся в исходное состояние.

Ты снова отходишь, поднимая с пола маленький камешек.

— «Мутацио материа».

— «Вингардиум левиоса».

Камешек плавно поднимается в воздух и плывёт через весь класс, зависая точно над стальным кубком.

Ты отменяешь чары.

Камешек падает.

ЩЁЛК!

Звук такой, словно рядом с ухом выстрелили из пистолета. Резкий, сухой, злой.

Стальной кубок подпрыгивает на столе, переворачивается и с грохотом падает на пол.

Ты опускаешь щит и подходишь ближе. В ушах звенит.

На дне кубка, там, где была капля, — глубокая, рваная вмятина: металл побелел от напряжения и треснул.

Ты проводишь пальцем по вмятине. Металл горячий, острые края разрыва колют пальцы. Твои руки дрожат — не от страха, а от тёмного, липкого возбуждения. Это чувство пьянит сильнее любого вина.

Капля — и уже вмятина. Литр — и уже кратер.

Ты облизываешь пересохшие губы. Дракон не просто умрёт. Он исчезнет.

Но есть проблема. Взрывная волна не разбирает, кто прав, кто виноват. Она убьёт и тебя.

Ты подходишь к окну. Внизу, на квиддичном поле, тренируются ловцы. Маленькие точки, такие хрупкие.

Тебе нужна защита. Абсолютная.

Твоя память переносит тебя на десятилетия назад. Другой мир, другая жизнь.

Огромный цех авиазавода. Запах горячей металлической стружки и машинного масла. За окнами цеха стоят штурмовики Су-25, «Грачи». Дед подводит тебя к стоящей на полу кабине штурмовика.

— Смотри, Сашка, — он стучит костяшками пальцев по лобовому стеклу кабины. Звук глухой, плотный. — Это не просто стекло. Это броня. Держит прямое попадание пули калибра 12,7 миллиметра. Танк в небе. За этим стеклом лётчик как у Христа за пазухой.

Ты помнишь это чувство. Чувство зависти и восхищения. Чувство абсолютной, непробиваемой безопасности. Стекло, которое прочнее стали.

Ты закрываешь глаза. Тебе не нужно знать, как делают бронестекло. Тебе нужно вернуть это чувство.

Ты представляешь себя внутри идеальной сферы из этого материала. Невидимой, но несокрушимой. Воздух вокруг тебя должен стать твёрдым. Земля под ногами должна стать частью брони. Ты — ядро в скорлупе.

— «Сфера Эгиды», — слова — только ключ. Дверь открывает концентрация. Важна Воля.

Ты резко разводишь руки, и мир вокруг дёргается. Воздух сгущается. Ты чувствуешь, как тебя обнимает невидимая, но осязаемо твёрдая преграда. Звуки класса исчезают. Пыль замирает, не в силах проникнуть внутрь. Ты топаешь ногой — под ботинком не дерево пола, а идеально гладкая, прозрачная твердь. Ты находишься внутри прозрачной капсулы. Воздух снаружи словно становится стеной. Ты — внутри замкнутого пузыря из прозрачной брони, созданной твоим воображением.

Удержание такой сложной структуры высасывает силы с чудовищной скоростью. Реальность не любит, когда её ломают. Она давит в ответ. Чем прочнее твоя иллюзия, тем тяжелее небесный свод, который ты держишь на плечах. Потеряешь концентрацию хоть на миг — структура рассыплется. Потеряешь сознание — останешься голым перед бездной.

В груди разливается жгучая пустота — будто тебя вычерпывают изнутри, перед глазами плывут цветные круги.

Ты отменяешь чары. Сфера рассыпается в ничто. Ты тяжело опираешься руками о колени, хватая ртом пыльный воздух класса.

Десять секунд. Этого более чем достаточно. Взрыв длится мгновения.

Ты вытираешь пот со лба. Ты готов.

Пусть остальные чемпионы бегают от драконов, пускают искры и прячутся за камнями. Ты выйдешь на арену не сражаться. Ты выйдешь доказать, что они все ошибались. Что их магия — это просто глина, а ты — единственный, кто знает, как её обжечь.

А если что-то пойдёт не так? Если нитроглицерин не возьмёт дракона? Ты усмехаешься. У тебя всегда есть «План Б». Волшебная палочка и призыв метлы — «Акцио Молния». Старый, добрый, скучный канон. Но тебе не придётся к нему прибегать.

Ты в этом уверен.

***

Рёв толпы ударяет в уши, как физическая волна. Ты выходишь из палатки на залитую солнцем арену.

Людо Бэгмен что-то кричит в магический рупор, его голос усилен в сто раз:

— …и вот он, самый юный участник! Гарри Поттер! Посмотрим, чем он нас удивит?

Ты щуришься от света. Скалистый грунт, огромные валуны. А в центре, прикованная цепями, бьётся Венгерская Хвосторога.

Она великолепна. Гора чёрной чешуи, шипы, похожие на копья, и пламя, вырывающееся из пасти. Смертельная биологическая машина.

Зрители на трибунах вопят от восторга. Они хотят зрелищ. Они хотят, чтобы ты бегал, уворачивался, пускал в глаза дракону смешные искорки. Они хотят шоу.

Ты останавливаешься через десяток шагов. Дальше идти нет смысла. Поднимаешь взгляд на магический купол, мерцающий над трибунами. Тонкая, едва заметная плёнка чар, рассчитанная на то, чтобы остановить струю пламени.

В твоей голове мелькает предательская мысль: а выдержит ли она ударную волну? Твой эксперимент с каплей показал, что энергия высвобождается колоссальная. Здесь же — сотни литров.

Ты гонишь эту мысль прочь.

Древняя магия — это ритуал, этикет, пауза. Моя атака — мгновенна. Никто не успеет даже моргнуть.

Ты скользишь взглядом по трибунам. Вон они. Рыжее пятно — семья Уизли в полном составе. Рядом Гермиона, машет тебе рукой. Ты усмехаешься им. Смотрите. Я привёл вас в первый ряд. Вы увидите историю. Вы в безопасности, за защитным барьером, в VIP-ложе. Наслаждайтесь.

Где-то в глубине души скребётся страх — древний инстинкт зверя, который чувствует приближение катастрофы, слишком огромной для его понимания. Но ты давишь его презрением. Сомневаться сейчас — значит быть трусом. Ты не трус. Ты — человек, который подчинил себе материю.

Ты не собираешься играть по их правилам. Ты пришёл не побеждать. Ты пришёл завершить.

Ты поднимаешь палочку. Не на дракона. На себя.

В голове вспыхивает образ. Ангар. Запах керосина. Толстое, мутноватое стекло штурмовика. «Танк в небе». Абсолютная, холодная, тяжёлая безопасность.

— «Сфера Эгиды!»

Мир дёргается и замирает.

Звуки толпы отрезает, как ножом. Рёв дракона превращается в беззвучное шевеление пасти. Вокруг тебя, из воздуха и каменистого грунта, мгновенно вырастает прозрачная капсула. Не хрупкий монолит, а вязкий, сверхпрочный пакет, многослойная броня стекло‑полимер‑стекло. Десятки слоёв, спрессованных твоей волей. Ты стоишь на изогнутом полу, над головой — такой же купол. Ты находишься в собственном карманном измерении.

Здесь тихо. Слышно только твоё дыхание.

Ты смотришь сквозь искажающую толщу брони на дракона. Хвосторога заметила движение. Она поворачивает к тебе шипастую голову, набирает в грудь воздуха для огненного залпа.

Поздно.

Ты наводишь палочку на землю прямо под лапами чудовища. Тебе не нужно видеть структуру почвы. Ты просто знаешь: земля — это твердь. Нитроглицерин — это жидкая смерть. Ты накладываешь образ «Взрыва» на реальность.

— «Мутацио материа».

Сквозь прозрачную броню ты видишь, как серый камень под лапами дракона вдруг «плывёт». Он теряет форму и жёсткость, мгновенно разглаживаясь в прозрачную, блестящую на солнце лужу, и когтистая лапа немедленно проваливается в неё.

Ты видишь не взрыв, а ошибку реальности.

Под лапой дракона рождается ослепительная точка, и воздух вокруг неё мгновенно густеет, превращаясь в прозрачный молот. Он сжирает дистанцию быстрее, чем двигается нервный импульс. Ты видишь, как к тебе несётся стена сжатого пространства, но твоё тело не успевает даже дрогнуть.

А потом мир сходит с ума.

Звука нет. Есть удар.

Твою сферу, весящую тонны, швыряет как теннисный мячик. Ты теряешь ориентацию. Пол уходит из-под ног, потолок бьёт по плечу. Тебя крутит в безумной центрифуге. Перегрузка вдавливает тебя в стекло, плющит внутренности.

В глазах темнеет. Сознание гаснет от чудовищного ускорения. Образ «Танка» рассыпается, когда твой разум отключается.

***

Ты приходишь в себя от боли и холода. Первое, что ты чувствуешь, — это запах. Острый, химический запах гари, сырой вывернутой земли и чего-то сладковатого. Палёного мяса. Второе — это тишина. Не та ватная тишина, что была внутри сферы. А настоящая, мёртвая тишина снаружи.

Ты с трудом поднимаешься на колени, отплёвываясь от пыли. Ты жив. У тебя кружится голова, болит всё тело, но ты цел. Твой план сработал идеально.

Центр арены притягивает взгляд. Там нет дракона. Там есть дымящийся кратер диаметром около десяти метров. От Хвостороги остались лишь фрагменты.

«Победа», — мелькает в голове вялая мысль.

А потом ты переводишь взгляд в сторону.

Магический купол, защищавший зрителей, исчез. Там, где было правое крыло стадиона — трибуны и почётная ложа, — ничего нет. Взрывная волна оказалась не просто мощной. Она была слишком быстрой. Ударная волна не стала спорить с барьером. Она просто пришла раньше, чем проснулась магия. Щит, рассчитанный на могучего дракона, не успел распознать убийцу в дрожащем воздухе. Он остался прозрачным, когда сквозь него прошла смерть.

Деревянные конструкции разлетелись в щепки. Каменное основание обрушилось.

Вместо ярких флагов и весёлых лиц — гора дымящегося мусора. Пыль медленно оседает на то, что осталось от сотен людей.

Где-то вдалеке, в уцелевшем левом крыле, кто-то начинает кричать. Пронзительно, на одной ноте.

Ты стоишь посреди арены, опустив палочку.

Ты хотел показать им силу.

Ты показал.

***

Зал Визенгамота огромен и тёмен. Каменные скамьи уходят вверх, теряясь в тенях, но сегодня там нет привычного шёпота и переглядываний. Сегодня там мёртвая тишина.

Ты сидишь в центре, в том самом кресле с цепями. Твоё тело ноет от ушибов, левая рука на перевязи, но физическая боль кажется далёкой. Главная боль — внутри. Она похожа на чёрную дыру, высасывающую все эмоции, оставляя только холодную, звенящую пустоту.

Перед судейской трибуной стоит длинный стол. На нём не пергаменты с обвинением, а вещи.

Оплавленные золотые часы. Обугленный гриффиндорский шарф. Треснувшая пополам волшебная палочка, из которой торчит волос единорога. Десятки предметов.

Запах гари, который ты почувствовал на арене, здесь ещё сильнее. Он исходит от этих вещей.

— Подсудимый Гарри Джеймс Поттер, — голос Амелии Боунс звучит не властно, а мёртво. У неё красные глаза. — Вы узнаёте эти вещи?

Ты смотришь на треснувшую палочку. Ты узнаёшь её не по дереву или длине. Ты просто помнишь, как Рон размахивал ею, пытаясь исправить свою мантию перед балом. Теперь это просто мёртвая, грязная щепка, из которой торчит волос единорога, похожий на нерв.

Ты сглатываешь вязкий ком в горле.

— Да.

Боунс записывает что-то на пергаменте. Её рука дрожит. Она не поднимает головы, когда передаёт слово Краучу.

— Вы рассчитывали зону поражения? — Резкий вопрос от Барти Крауча. Он смотрит на тебя с ненавистью.

— Да, — твой голос хрипит. — Сфера должна была выдержать.

— Сфера выдержала, — кивает Крауч. — Вы выжили.

Он делает паузу, разглядывая тебя как ядовитое насекомое.

— Вы защитили себя от дракона, мистер Поттер. Но никто не защитил их от вас.

Ты молчишь. Нет. Ты не подумал. Ты думал о драконе и о том, как красиво ты будешь смотреться на краю дымящегося кратера.

Дверь сбоку открывается. Входит человек. Он хромает. Половина его лица скрыта под свежими бинтами, сквозь которые проступает ожоговая мазь. Мантия драконолога опалена.

Чарли Уизли.

Он не кричит. Он не бросается на тебя. Он просто встаёт у барьера и смотрит. Его здоровый глаз полон такой чёрной, бездонной боли, что тебе хочется, чтобы он ударил тебя. Проклял. Убил. Но он просто смотрит. И в этом взгляде ты видишь их всех. Молли — с её свитерами. Артура — с его уточками. Близнецов — с их шутками. Рона. Джинни.

Вся семья. Уничтожена. Потому что ты хотел похвастаться.

— Список погибших, — голос Фаджа дрожит. Он не читает его. Он просто кладёт руку на стопку пергаментов высотой в ладонь. — Сотни имён. Мы потеряли две иностранные делегации. Мы потеряли двенадцать древнейших родов. Но самое страшное… — его голос срывается на шёпот. — Мы потеряли половину курса Хогвартса. Вы убили наше будущее, мистер Поттер.

Он замолкает, не в силах продолжить.

Ты поднимаешь взгляд на свидетельскую ложу.

Альбус Дамблдор.

Великий волшебник сидит сгорбившись. Он держит в руках что-то маленькое. Ты присматриваешься.

Это та самая орхидея. Стеклянная, невозможная орхидея, которую ты подарил Гермионе. Она не расплавилась. Она уцелела, когда её хозяйка превратилась в пепел.

Дамблдор поднимает глаза. В них нет гнева.

— Я говорил тебе, Гарри, — тихо произносит он, но его голос слышен в каждом углу зала. — Трансфигурация может всё.

Он аккуратно кладёт цветок на стол, рядом с обугленным шарфом.

— Ты доказал это.

— Приговор? — спрашивает Боунс.

Никто из судей не просит уйти на совещание. Руки поднимаются почти одновременно.

— Пожизненное заключение в Азкабане. Палочку уничтожить.

К тебе подходят авроры, за ними плывёт по воздуху пара дементоров. Холод заполняет зал. Ты встаёшь. Ты проходишь мимо стола с вещами. Мимо Чарли Уизли, который так и не отвёл взгляда. Ты идёшь в темноту. И ты знаешь, что заслужил каждый день этой темноты.

***

Времени здесь не существует. Есть только сырость, холод и крики. Крики в твоей голове громче тех, что раздаются из соседних камер.

Ты не знаешь, сколько прошло времени. День? Месяц? Год?

Иногда тебя выдёргивают наружу. Кандалы, конвой, яркий свет зала заседаний. Ты становишься причиной распада альянсов. Франция требует твоей головы. Болгария требует пыток. Ты видишь, как Фадж стирает пот со лба, пытаясь объяснить иностранным министрам, что по британским законам нельзя казнить, а тем более пытать четырнадцатилетнего подростка. Они кричат, требуют исключений, грозят войной. Апелляции идут месяцами. Тебя возят туда-сюда, как опасного зверя, но ты не слушаешь адвокатов. Ты бы сам подписал себе смертный приговор, если бы тебе дали перо. Но бюрократия сильнее милосердия — тебя обрекают гнить, а не умереть.

Однажды приходит Дамблдор. Старик стоит за решёткой долго, неподвижно. Ты чувствуешь его присутствие, слабый запах лимонных леденцов, чужеродный в этом склепе. Он ждёт. Может быть, он ждёт, что ты попросишь прощения. Или что ты попросишь смерти. Но ты не поворачиваешь головы. Тебе нечего сказать человеку, который верит в любовь. У тебя больше нет веры. Осталась только пустота. В конце концов он уходит, и шаги его звучат как удары молотка по крышке гроба.

Ты не отмечаешь дни. У вечности нет календаря. Время здесь измеряется лишь потерями. Сначала из памяти стёрся голос Рона — остался только хруст ломающейся палочки. Потом растворился запах библиотеки, который так любила Гермиона. Последним ушло твоё собственное имя. Когда охранник выкрикивает «Поттер!», ты не сразу понимаешь, к кому он обращается. Ты больше не Гарри Поттер. Ты — точка в пространстве, где сгустилась тьма.

Ты сидишь на каменном полу, прислонившись спиной к влажной стене. Твоя мантия превратилась в лохмотья. Ты исхудал, оброс, твои руки напоминают когти птицы.

Иногда ты пытаешься что-то сказать. Просто чтобы проверить, существуешь ли ты. Но челюсть не слушается, а язык кажется распухшим, чужеродным куском мяса. Мышцы лица атрофировались от молчания. Из горла вырывается только сухой, царапающий хрип. Ты забыл, как звучит твой голос.

Дементоры приходят по расписанию. Они прижимаются к решётке, втягивая воздух со свистом. Раньше ты кричал. Теперь ты просто смотришь, как иней покрывает твои ресницы, склеивая веки. Тебе не холодно. Тело давно забыло, что такое тепло, и не видит разницы. Они висят там минуту, другую, а потом уплывают, так и не найдя, чем поживиться в твоей оболочке.

Иногда ты закрываешь глаза и видишь их. Рыжие волосы, смех, орхидея в руке. А потом — вспышка и гора окровавленного мусора. Ты не гонишь эти видения. Это твоё наказание. Твой личный ад.

Внезапно тишину тюрьмы разрывает новый звук.

Не стон, не плач. Взрыв.

Стены дрожат. Где-то внизу, на нижних уровнях, слышен грохот заклинаний, безумный смех Беллатрисы, крики охранников.

Пожиратели Смерти. Они пришли за своими.

Ты не шевелишься. Тебе всё равно. Пусть приходят. Пусть убьют. Это будет избавлением.

Шум приближается. Двери камер вылетают с петель одна за другой. Крики: «Милорд!», «Повелитель!» Наконец очередь доходит до твоего коридора. Тяжёлая железная дверь твоей камеры срывается с петель и с грохотом падает внутрь, поднимая облако каменной пыли.

В проёме стоит фигура в чёрной мантии. Бледное, змеиное лицо, красные глаза, горящие торжеством.

Лорд Волдеморт.

Он обходит свои новые владения, освобождая верных слуг. За его спиной маячат тени в масках.

Он делает шаг внутрь. Его взгляд скользит по тебе, лежащему в углу. Ты поднимаешь голову. Ты смотришь ему в глаза. Ты не чувствуешь страха. Ты не чувствуешь ничего.

Волдеморт останавливается. Он узнаёт тебя. Шрам на лбу, зелёные глаза — то, что осталось от «Мальчика-Который-Выжил».

— Гарри Поттер, — его голос высокий, холодный, как лёд. — Герой магического мира.

Он подходит ближе, но не морщится от отвращения, как ты ожидал. В его красных глазах горит пугающий научный интерес.

Он делает взмах палочкой, и ты чувствуешь, как невидимые пальцы «Легилименции» грубо, без спроса, врываются в твой разум. Он ищет не твои страхи. Он ищет твоё знание. Воспоминания мелькают перед глазами: класс, капля нитроглицерина, завод, стекло, взрыв. Волдеморт разрывает контакт так же резко, как и начал. На его отвратительном, нечеловеческом лице играет задумчивая улыбка.

— Идеально, — шепчет он.

Он наклоняется к тебе. В его глазах нет ненависти. Только холодное, научное восхищение.

— Я видел кратер. Магия слишком медлительна для твоего мира, верно?

Он выпрямляется и усмехается.

— Спасибо за урок, пришелец.

Он наводит на тебя палочку.

— Но теперь секрет мой. Ты больше ничего не стоишь. Ты — мусор.

Он делает ленивый взмах палочкой. Воздух над тобой сгущается. Металл скрипит. Над твоей шеей из воздуха проявляется тяжёлая, ржавая гильотина. Блестит лишь её идеально заточенное лезвие. Ирония понятна даже твоему угасающему разуму.

— Прощай, учитель, — с издёвкой бросает Волдеморт и отворачивается. — Идём, Белла. У нас много работы.

Он выходит из камеры.

Ты слышишь свист падающего лезвия.

И наконец-то наступает тьма.